Звёздный перекрёсток

Внимание! Предупреждение! Прочтение канона крайне специфичное, автор не несет ответственности за ваш порванный шаблон! И к магам: попытка научного обоснования действия магии — литературный вымысел. Все совпадения — случайны! =^_^= Перекрёсток «Ностальгия и открытия. Эмоции и магия»       Я не знаю, сколько так пролежал, почти в беспамятстве от ослепительной, выворачивавшей наизнанку боли в сердце и терзавшей душу вины, перекрывших с лихвой мои физические мучения. Но к счастью, сквозь эту кровавую пелену истерики и галлюцинаций пробилась внезапно холодная трезвая мысль с другого потока сознания: «Чего шумим?» Приведшая меня в чувство, словно непредвиденный ледяной душ. Рвано выдохнув через судорожно стиснутые зубы, уже догадываясь о причинах странного срыва, предательски полыхнувшего на пустом месте, снова снося ненадёжный пока самоконтроль, я переступил через воющее внутри бешеным зверем безумие и привычно отшвырнул изматывающую боль, в реальности всего лишь вытерев рукавом со щёк неприятно щекочущие кожу слёзы. А затем досконально изученным за последние дни образом включил м-сканер. Провёл насильно, через «не могу» разжатыми из кулаков ладонями по собственному скрюченному телу, ища подтверждение возникшим подозрениям, и разочарованно застонал про себя — снова мощный гормональный сбой, вылившийся, на этот раз, в полнейший неадекват! Да как же это надоело! Когда уже мучительная перестройка подаренного мне Габриэллой тела завершится, давая возможность спокойно жить и продуктивно работать!       Я не был биотехнологом, как Ам, но каждый из нас, дзинкотаев, прекрасно знал собственное устройство. Бессмертная, вечно юная и божественно-прекрасная элита бескомпромиссно превосходила по всем параметрам обычных смертных. Мы — сверхлюди, чей отточенный, модифицированный, совершенный разум никогда не отравят человеческие эмоции — призраки, неотступно преследующие и, в конце концов, уничтожающие грязных тупых тварей из плоти и крови. Дозволенные же нам ощущения придирчиво отбирались ещё лучшими психологами Абисса и формировались посредством тщательно сконструированных искусственных органов, чтобы обезопасить единственную нашу органическую часть от влияния животных эмоций и желаний, способных уничтожить, разрушить беспристрастность и уверенность в собственном разуме, общем с Юпитер. Способных породить сомнения в правильности избранного когда-то нами пути. Свергнуть с пьедестала гордости и эффективности. Расшатать абсолютную верность Амои, заменив в системе ценностей незыблемый приоритет государственных интересов на мимолётное искрящееся удовольствие азарта от очередных игр по завоеванию сиюминутной желанной игрушки. Такой хрупкой и незначительной. Такой недолговечной, по сравнению с нашим биомеханическим бессмертием, чем бы она не была — эксклюзивным пэтом или раритетной терранской картиной.       Ожидаемо, что для «избранника Юпитер» подобное легкомыслие было бы непростительно и невозможно. Поэтому когда выяснилось, что Марином Нойцем было сделано всё, чтобы всепоглощающему чувству долга и оставленному нам для саморазвития здоровому любопытству никогда не стали конкурентны никакие прочие, лишние, отвлекающие от главного страсти, мы не стали в последующем ничего преобразовывать, соглашаясь с собственной «ущербностью» ради основы нашего создания и функционирования — абсолютной эффективности.       Впрочем, где-то через полсотни лет тесного общения с человеческими дипломатами и правителями, главами межпланетных и межзвёздных корпораций и холдингов, учёными, толстосумами и прочими «звёздами на час», сменявшимися столь часто и быстро, что не имело никакого смысла запоминать их имена и лица, хотя наша абсолютная память позволяла и не такое, мы в очередной раз убедились в гениальности наших создателей, ограничивших для своих искусственных «детей» способность чувствовать и привязываться, и больше не желали никогда что-либо менять. Короткоживущие люди стали нам окончательно безразличны. Лишь пэты — наши специально сконструированные и обученные питомцы — могли ещё вызывать некоторый мимолётный интерес, но и для них это становилось всё сложнее.       При обычном осознанном управлении эмоциями, при их блокировке по необходимости, главным становится холодный и точный, кристально чистый разум, когда начинаешь ясно видеть то, что раньше прошло бы мимо сознания. Бесстрастная логика, отбросив пёструю хаотичную шелуху чувств и страхов, оставляет тебе лишь чёткую цель и вероятностный веер способов её достижения. Очищенное от любых эмоциональных оценок восприятие информации при полном отсутствии бессмысленных, сдерживающих принятие наилучшего решения факторов, вроде нерешительности, жалости, совести, лживой человеческой морали, нелепых религиозных догм, родственных привязанностей, позволило дзинкотаям объективно оценивать каждую сложившуюся ситуацию и способы её разрешения. Достигая тем самым недоступной людям результативности. Никакие пустые посторонние терзания не отвлекали нас от принятия взвешенных блестящих решений. Благодаря нечеловеческому самоконтролю, к тому же, натренированному веками безупречного правления, практически ничто не могло нарушить непроницаемое абсолютное спокойствие Блонди, ставшее нашей сутью. Исключительно редко мы позволяли себе проявить хоть какие-то эмоции, и то, ни в коем случае не публично, только между своими, например, как на том памятном бурном заседании Синдиката после побега Рики из Эос. Впрочем, были ли они подлинными, искренними или филигранно, профессионально наигранными — я уже и сам сказать точно не смог бы.       Теперь оставалось разобраться — во что под влиянием подлых животных фокусов полученного живого тела неожиданно превратился я, начав признаваться в страстной любви к собственному брату. Хорошо хоть сам себе и мысленно! В слезливую истеричную тряпку?! Да ни за что. Опуститься ниже собственного бракованного, неприятно-эмоционального фурнитура, при этом требуя от него безупречности? Позорище. Слабак, жалко поддавшийся объединившим усилия, злорадно предвкушающим подлую победу боли и безумию. Я отказываюсь поддаваться, отказываюсь становиться таким, потому что, если безвольно упаду в эту бездну, меня некому будет вытащить из неё, ведь здесь нейрокорректоров нет. А то, что от меня останется в реальности — безумную больную машину смерти — можно будет только убить. И это станет милосердием. Для всех. Но умирать мне нельзя. НЕЛЬЗЯ! Так что окажется сильнее: моя воля или банальная физиология? Бессмысленный вопрос. Итак, раз подобное безобразие дальше не может продолжаться, я должен это прекратить раз и навсегда. Любым способом. И я такой найду, не будь я Ясон Минк.       Зло выдохнув, я развернулся из жалкого кривого клубка, в который успел незаметно для себя скрутиться, морщась, выпрямил до сих пор неловкими руками неподвижные неживые ноги и устало откинулся на собранные наощупь по кровати и кое-как подпихнутые под спину подушки, пережидая закономерную волну боли в потревоженных этой вознёй покалеченных мышцах. Нервно потёр лицо, пытаясь сосредоточиться, отогнать мерзкие ощущения и мысли, аккуратно откинул за спину попавшиеся под пальцы волосы, чтобы не лезли в глаза, не щекотали сверхчувствительную до сих пор кожу, осторожно вытягивая отдельные прилипшие волоски из вновь открывшихся ран. Больно. Но если тянуть медленно, то терпеть можно. Переживу.       Итак, если я не тряпка, то кто я? Надо открыто и беспристрастно взглянуть фактам в глаза, ведь нет абсолютно никакого смысла лгать самому себе. Слепец. Слепец, импотент и калека. А также урод. Интересно, сколько Рики согласится ещё терпеть меня в своём доме, ничего не получая взамен? Ведь это для меня стало жизненно важным — быть с ним, целовать его, ласкать, заниматься любовью, даря наслаждение, собирая руками и губами его дрожь, низкие стоны и остро пахнущее семя, засыпать и просыпаться вместе, ощущая под ладонью гладкость и тепло смуглой кожи, уверенный стук строптивого гордого сердца, щекотку сонного дыхания на шее. А я для него стал кем? Безотказным сексдроидом? Ныне сломанным. Желанным исключительно по старой памяти. Обременительной и дорогостоящей капризной обузой? Что вообще может быть надоедливее беспомощного калеки, единственная способность которого — быть всегда под рукой? Тут любой от скуки взвоет, не то, что свободный и успешный, вполне обеспеченный, страстный молодой мужчина. Я — словно сломанная игрушка, которой, конечно, ещё можно играть, но…       В чём я ему могу быть нужен? Чем интересен? Тем, что меня удобно иметь рядом и вставлять, когда захочется? При этом никаких требований и выкрутасов, никаких желаний, кроме одного — доставить удовольствие своему спасителю, чтобы отблагодарить за щедро отсыпанные блага? Так и этого нет. Я ведь временно стал безобразен, не чувствую тело ниже пояса и в любовники совершенно не гожусь, а уж потребностей и капризов могу обеспечить бесконечно много, но не вижу в этом смысла. Мне достаточно элементарного комфорта. И я не хочу превратить свои невероятные чувства к Рики в пошлую «благодарность», в унизительную для обоих «оплату за спасение». «Минос» и Эос в нашей истории уже были, ничем хорошим не закончились, и повторяться в надежде на иной результат невозможно глупо. К тому же, найдя, я никогда не позволю ему принадлежать кому-либо другому! Никогда! Да, я эгоист и собственник, и жадная самовлюблённая сволочь. Не идиот, чтобы предъявлять претензии за то или тех, что были в его бурном прошлом до меня, но в настоящем, любя его бесконечно, я не смогу его делить, отпустить. И сам не смогу уйти, это я уже вынужденно признал. А ещё надо, чтобы и он меня не захотел прогнать, чтобы передумал превращать в «ручного блонди». Вот только, чтобы выздороветь полностью и вернуть себе привязанность моего черноволосого упрямца, мне, похоже, нужно настоящее чудо. Волшебство. Пусть и сотворённое собственными руками. Как ни странно это признавать, но в данных обстоятельствах мне отчаянно нужны эта рагонова неведомая «магия» и всё, что она только сможет мне предложить.       Итак, пока Дарир отпущен до ужина и занимается своими делами, а чтецы старательно отрабатывают повышенную плату, загружая мою память всякими полезными мелочами, мне не стоит разлёживаться впустую.       Так что же я имею в качестве стартового капитала? Стоит провести придирчивую инвентаризацию активов и пассивов, чтобы разобраться, куда двигаться дальше. Итак, посмотрим.       Кровь заменена и даёт мне необходимый доступ к пока неопознанной энергии. Если это даёт она, что не факт, но разберусь обязательно. Скелет восстановлен полностью, не придерёшься. А вот мягкие ткани — м-да, всё грустно. Проведя обследование собственного тела с помощью просмотра и анализа уже более-менее выстроившихся м-контуров, охватывавших пока только верхнюю часть до пояса, я насчитал, помимо множества мелких внутренних проблем от изменяющихся для соответствия новому скелету мышц, шестнадцать открытых ран разного размера и глубины. Что было странно — изменённая кровь из них почти не текла. К счастью. Иначе, я бы уже умер от такой кровопотери. Машинально перепроверив модифицированную кровеносную систему и её отличия от обычной человеческой, я, ожидаемо, отыскал и причину своих истеричных «выбрыков», засветившуюся для меня тревожно-багровым на общей схеме собственных энергетических линий. Печень, входящую вспомогательным органом в пищеварительную систему, обязанную не только хранить экстренный кровяной запас и синтезировать множество необходимых для правильного функционирования натурального тела веществ, но и обезвреживать и удалять лишнее, включая избыток гормонов, я забыл изменить соответственно изменениям крови. Вот и получил неотслеженный организмом «передоз» — эмоциональную нестабильность, слабость, потерю массы тела, отсутствие аппетита, вплоть до тошноты, кожный зуд и прочие «бонусы». «Не умеешь — не берись» — конечно, мудрое изречение, но какие иные были у меня тогда варианты? А какие есть теперь?       Скривившись от таких милых самокритичных мыслей, пока никто этого хулиганства не видит (непривычное состояние, когда не нужно контролировать каждый взгляд, жест и эмоцию, взвешивать каждое слово, принимать судьбоносные решения, доставляло непередаваемое удовольствие), я обхватил себя ладонями с двух сторон для получения полной объёмной картины и принялся внимательно и придирчиво исследовать собственные внутренности, с грустной усмешкой подключив, в очередной раз, спасительные амовские архивы. И снова «спасибо» тебе, мой любимый брат. Тебе и моей легендарной предусмотрительности. Целых полчаса ушло на выработку необходимой модификации, но она того стоила. Теперь бы её запустить как-то. Почему на дороге это было так просто и легко, а сейчас превратилось в проблему? Не понимаю.       И почему остановили рост м-контуры ниже пояса? Настойчиво пинаемый необходимостью разобраться в происходящем со мной, я изучил позвоночник в районе таза — сегменты L и S — и, наконец-то, успокоенно выдохнул, роняя занемевшие холодные ладони на нежный шёлк постели. Ах, вот оно что. Позвонки-то были перестроены по эталону, но спинной мозг, принудительно растянутый внутри позвоночного столба на мой новый-старый рост, в процессе пострадал. А эта столь многообещающая м-энергетика явно плотно увязана с нервной системой, как я и предполагал раньше. Нарушения работы спинного мозга восстанавливаются, но очень медленно, вот и нарушена иннервация мышц нижних конечностей. Это отличная новость — я буду ходить! Когда-нибудь. Если к тому времени не атрофируются мышцы ног. А что там с ними, кстати? Должен быть порядок, зря что ли Дарир массаж каждый день делает? Хм. Будем считать, что я уже отдохнул. Мысленно посмеявшись над уже неискоренимой привычкой приказывать всегда и везде, скомандовал сам себе, за неимением иных кандидатур: «Вперёд, Ясон, давай. Ты должен постараться ради себя и вашего будущего с Рики! Пусть каждое твоё усилие — это пока ерунда, мелочи, но из них незаметно, шаг за шагом складывается нужное будущее. Так шагай же, блонди! Не можешь шагать — ползи. Не можешь ползти — ляг и лежи по направлению к мечте, как в одной оптимистичной терранской шутке».       Подхватив под бёдра по очереди одну ногу за другой, я ощупал и их, не ощущая ими совершенно ничего. Нормально. Длинные, как и были, едва дотянулся до стоп, притом, что ворочать эту «недвижимость» пришлось осторожно, чтобы не травмировать ещё больше незаметно для самого себя, худые, дополнительно и ожидаемо ещё одиннадцать ран обнаружились, а так — не критично (даже пальцы-ногти на месте), особенно, по сравнению с последствиями Дана-Бан. Вернул ноги обратно, как было. Наверное. Я же не вижу и не чувствую их, даже энергетически. «Ксо!» — как постоянно ругался мой трущобный любимый.       Сложил руки на животе, раздумывая о дальнейших действиях, и обнаружил, что кишечник снова заполнен. А отвлекаться на целое мероприятие с вызовом Дарира для очередного похода в туалет так не хочется, теряя время. Невольно фыркнул, вспомнив свою давнюю бредовую мечту, которая стала посещать моё извращённое озабоченное сознание при виде доступного в любой миг, полуобнажённого, в соответствии с регламентом одежды для пэтов, невыразимо соблазнительного Рики, отвечая на буравившую мозг мысль: как это раздражает, что для каждого секса мужчины с мужчиной необходимо сначала ждать, пока «нижнего» промоют, подготавливая к соитию. Когда это касалось прочих пэтов, мне было всё равно. Начало пэт-шоу, за редкими исключениями, было в стандартное время, участников, как положено, вовремя готовили обученные фурнитуры и после окончания в порядок приводили.       Но когда я стал желать Рики… Желать постоянно, везде, всегда, когда только нечеловеческая выдержка блонди и занимаемое положение удерживали меня от откровенных безумств, рождавшихся в уме даже от взглядов на переливы его рельефных мускулов, гармонично развитых из-за постоянных драк и поездок верхом на байке (особенно притягательны были сильные стройные бёдра, так неохотно и так соблазнительно раздвигавшиеся после проведённой дрессировки по первому моему приказу, открывая его самые интимные части тела), на изгиб точёной поясницы, переходящей в упоительные округлости крепкой маленькой задницы, на взмокшие пряди тёмных волос, прилипавшие к гордой шее в шикарном мягком кожаном ошейнике, за который им так удобно было управлять, ставя в нужную покорную позу, на вечно чуть шершавые губы, словно он вот только сейчас опять гонял на полной скорости без шлема… Самые сладкие губы на свете…       Заставляя меня лишь фантазировать о том, как я развожу в стороны нервно поджатые беззащитные половинки и беру его прямо в прозрачном лифте на виду у всей Эос, утверждая на него своё право — только мой! , как ласкаю, вжав в стену в коридоре, не в силах дотерпеть до спальни, как трахаю, разложив на сиденье стремительно летящего по выделенной трассе аэрокара, включив автопилот и затемнив стёкла-хамелеоны — и кровь кипела, как настоящая, а ярость и неудовлетворённость жрали заживо. Так даже возвращаясь в апартаменты мне приходилось сохранять невозмутимость и ждать. Ждать, пока чужие руки и глаза обшарят, вымоют и доведут до нужного состояния такое желанное, упорно сопротивляющееся тело, пусть даже это руки и глаза моих собственных кастратов-фурнитуров. Да что там вспоминать о мебели, уж если я к голограмме его приревновал… Да, я сходил с ума, и по-идиотски мечтал о чудо-гаджете, позволяющем одним нажатием на иконку или кнопку мгновенно очистить моего мальчика в любой миг, отдавая его в мою полную власть. Хм, сегодня я не отказался бы от такого девайса и для себя.       В «Миносе», глядя на резкие движения раздевающегося, испуганно-злого юного полукровки, на красивые перекаты вполне сформированных мышц под живым золотистым атласом смуглой юношеской кожи, я в первый раз в жизни позволил себе подумать об этом. Подумать о гладких ровных плечах, гибкой спине, длинных ногах, невыносимо-тёмных глазах… Подумать о том, каково было бы касаться тёплой кожи своими губами, руками и слышать исступлённо бьющееся под ладонью живое сердце. Наверное, это было бы… словами не описать как.       Он мне что-то говорил — дерзил и грубил, я — отговаривал и его, и себя от того безумства, на котором он настаивал, абсолютно ничего не зная о Блонди, а сам думал только о том, чтобы потрогать тёмные блестящие волосы так глупо задирающегося беспородного уличного щенка: жёсткие они или шелковистые? А потом хотелось твёрдо ухватив его за подбородок пальцами одной руки, не давая вырваться, поднять неправильно-притягательное лицо, чтобы увидеть живое выражение чуть раскосых глаз цвета сырой нефти, и, на контрасте, тихонечко, едва касаясь, провести самыми кончиками пальцев другой по чётко выписанным чёрным бровям, густым ресницам, скуле, губам и проследить, как оно, это выражение, будет меняться… Он был симпатичен, когда помалкивал. Очень симпатичен, можно даже утверждать — красив, и не скажешь сразу, что первый отморозок Кереса, вместе с бандой нагло подмявший под себя целый девятый район — мидасские трущобы.       Когда пацан стащил чёрную растянутую дешёвую майку, небрежно отшвырнув её прочь, и пошёл ко мне, дразня — живое белое пламя, заключённое в смертной плоти, яростное и манящее — я окаменел. Застыл. Стоял столбом и был не в силах оторвать взгляд. Его кожа будто светилась, разогреваемая изнутри этим огнём, как края архаичной тающей восковой свечки. Подлинная животная дикость мерцала в его бездонных, испуганно-заносчивых выразительных глазах. Рики был в тот миг несказанно хорош — нежный румянец щёк, полуоткрытый сочный рот с невыразимо соблазнительными губами, длинная точёная шея, широкие плечи, обещающие в будущем настоящую мужскую стать, тонкая талия, уверенные движения хищника…       Полукровка, не умолкая, плевался ядом и насмешками, кружа вокруг меня, словно акула вокруг жертвы, а я презрительно любовался пойманным глупым зверёнышем, который сам ещё не сообразил, что попался. О том, что вместе с ним попался я сам — я тоже понял лишь намного позже. Он откровенно насмешливо соблазнял меня, демонстрируя притягательное тело, а я не смел снять не только защитной одежды, но даже вечных перчаток, ведь и в них я был очень опасен, а без — смертелен. Его отвратительной, мучительной смерти я не хотел.       Сколько раз мы, элита, безразлично смотрели на совокупляющихся пэтов? Не сосчитать. Но в тот странный день мне впервые захотелось самому вдруг узнать, как это, когда держишь в руках любовника, чувствуешь его жар и нетерпение, каждый дрожащий мускул, каждый вздох, сам провоцируешь его жалобный, требовательный или счастливый стон, словно заставляя исполнять варварскую песню. Когда для живого существа не остается никого и ничего в целом мире, кроме тебя, твоих рук, губ, глаз, тяжести твоего тела, придавливающего сверху, мужской плоти, неотвратимо вторгающейся внутрь, даря тёмное бесстыдное наслаждение.       Управляя всей планетой, я никогда не управлял никем вот так, напрямую, только прикосновениями, а не приказами. Никогда не был ни для кого единственной реальностью. И я поддался искушению. Отчётливо понимая, чем рискую, прикасаясь к человеку, оправдывая себя тем, что безродный кересский мусор никто не считает, и если что — искать его не будут, я позволил себе ранее немыслимое. Максимально-возможно заблокировавшись, я позволил себе зажать рукой его запястья, наблюдая — обожгу? Нет? Но его пламя горело жарче моего, и ему не было больно. Кожа на вырывающихся из захвата ладонях не плавилась под моими пальцами, не расползалась горелым пластиком, он вырывался не от боли, а из чистого упрямства, и я позволил себе следующий осторожный шаг — на долю процента отпустив контроль, чтобы хоть что-то ощутить самому, я провёл другой рукой, едва касаясь, по его шее и груди, задевая возбуждённо торчащие тёмно-коричневые соски. Тогда мне не с чем было сравнить это невероятное ощущение, а сейчас… Они были нежные и твёрдые, как вишенки на креме, и я зачарованно склонился, чтобы попробовать, лизнуть, втянуть их в рот. Один и другой. Не имея возможности почувствовать вкус или настоящее возбуждение, я повторял то, что видел столько раз на пэт-шоу, следил за своим нечаянным любовником, ловя каждый нюанс ответа его такого близкого, горячего, отзывчивого на поцелуи и ласки живого, настоящего тела, жалея почему-то мысленно о каких-то ничтожных мелочах. Например, что место для эксперимента уж очень… неудобное. Чужое. Раздражающе-дешёвое. Вонючее. Недостойное моего присутствия. Но разве на самом деле это имело хоть какое-то значение? Нет. Никакого. Зато здесь не было вездесущих танагурских камер.       Неспешно и осторожно изучая предоставленную в моё полное распоряжение, необычайную своей выносливостью плоть, я, осмелев, трогал его везде, почти не чувствуя тепла, но следуя его внутренним потокам того, белого огня, заворожившего меня даже издали. Только наблюдая, как медленно, но неуклонно разжигается моими аккуратными настойчивыми ласками это внутреннее пламя, как розовеет, покрывается потом смуглая кожа, как сбивается, тяжелея, дыхание нахального мелкого ублюдка с повадками уличной шлюхи и смущением девственника. Невозможное, немыслимое сочетание.       Да, я изучал тогда, будто впитывал, как дрожали нежные веки, то отчаянно зажмуриваясь, пытаясь скрыть страх и ненависть в яростно горящих глазах, то широко распахиваясь — невольно демонстрируя мне плывущие шалые звёзды в них, полных неудержимых страсти и похоти. Как его взмокшая кожа всё сильнее пахнет полынью, заглушая вонь трущоб, пропитавшую одежду и волосы. Мне так хотелось, чтобы он больше не хмурился и не зажимался, чтобы сам подавался навстречу ласкающей руке. Конечно, я этого добился. И удовлетворённо следил, как кривятся искусанные, удивительно красивого, для беспородного, рисунка губы, как беззащитная промежность судорожными рывками трётся о моё колено, властно втиснутое между бёдер, припечатывая пылающего мальчишку к холодной стене, вынуждая его этим бессознательно подаваться ко мне.       Отвечая на беспомощный инстинктивный призыв, я запустил правую руку ему между ног, нащупывая окаменевший, судорожно дёргающийся член, который выплеснулся, не успел я его толком приласкать, выводя меня из себя, ведь я не готов был прекратить столь острое и необычайное развлечение. Конечно, я продолжил ласки, раз он оказался в состоянии их выносить. Лучше — он сам их жаждал. Вот только низкопробный лексикон и манеры… За долгие годы практически абсолютной власти я незаметно для себя привык ко всеобщему поклонению и обожанию, надоедливым, но удобным. К рафинированному, неуклонно соблюдаемому окружающими строгому этикету. Привык, что мои приказы исполняются немедленно и беспрекословно, а мелкий уличный бандит-полукровка… Он посмел мне указывать, как с ним обращаться! Всё твердил, матерясь, что он — не игрушка и требовал отпустить. Дурачок, а кем же иным он мог быть для меня? Игрушка, лишь живая игрушка максимум на несколько минут и не более того. Увы, даже менее.       Но этот черноволосый и черноглазый помойный зверёныш оказался совершенно фантастичен. Лучше, чем я мог себе представить. Он так непосредственно, так чутко, так жадно откликался на каждое моё движение, словно оно — глоток воздуха для тонущего. И это было просто невероятно. А уж когда я добрался до его простаты, благодаря длинным пальцам легко отыскав в узкой мальчишеской заднице нужное местечко… он, кажется, вообще свихнулся от желания и удовольствия. И тогда гореть начал уже и я.       Доводя его до оргазма снова и снова, пристально глядя в лицо ничего не соображающего мальчишки, громко стонущего и извивающегося, кончая раз за разом уже практически насухую, не в силах остановиться, фактически, висящего на одной моей руке, прижатой к стене, и, будто детская перчаточная кукла, безжалостно надетого на пальцы второй — я просто не мог поверить тому, что видел и чувствовал. А потом уже не мог отпустить. Мне было с ним слишком хорошо. Остатками разума я понимал, что этого не должно было случиться никогда. Что нельзя, принудив к близости кересского выродка, оставить его в живых, распускающего жареные сплетни о своём случайном сексе с Блонди, пусть он и не узнал меня в лицо, но как долго бы эта анонимность продлилась? Нас ведь всего-навсего тринадцать во всей Вселенной. И мы почти все постоянно на виду, а тем более я.       Если бы об этом хоть кому-нибудь, кроме нас двоих, стало известно… Федерация легко уничтожила бы Амои, чей безвозвратно дискредитированный глава подбирает уличных шлюх, чтобы раскладывать их в съёмных номерах дешёвых борделей, при имеющемся у него полном свободном доступе к любым, самым дорогим девственным академкам, любовникам-любовницам со всех концов Галактики и даже элите. Ведь первому блонди ни в чём отказать не может никто. Но осознанно предпочтя для запретных развлечений подобную грязную шваль… Да ещё глупо позволив этой информации просочиться… Я стал бы отвержен и смешон. Презираем. Мне был бы навсегда закрыт путь в снобистское общество и на политическую арену. Со мной больше никто не пожелал бы общаться и работать, а оправдаться за эту эскападу исследованием возможности спасения элиты не вышло бы никак, не раскрыв всем «Тайну Танагуры», которая похоронила бы нас ещё вернее, чем самый грандиозный скандал. В подобной ситуации Синдикату пришлось бы изобразить мою смерть, после чего придумать новое имя и создать новое тело оригинального дизайна, проведя частичную нейрокоррекцию для обеспечения безопасности от узнавания бывшими партнёрами по характерным привычкам. Спустя лет тридцать-сорок, после смены очередного поколения людей, это, конечно, потеряло бы свою значимость, но обратно самим собой я бы стать не смог уже никогда.       Я прекрасно понимал всё это и даже гораздо больше, но остановиться уже не представлялось возможным, как и оборвать небрежным движением руки раскалённую добела проволоку, заменявшую уникальному воришке нить жизни. И тогда я сделал то, чем стал так известен — нашёл выход из безвыходной ситуации. Я унизил его так, чтобы у него и язык не повернулся даже намекнуть когда-либо кому-либо о случившемся в тот странный вечер. Вечер, нелепо и неправдоподобно соединивший наши судьбы.       Самое удивительное — я ведь почувствовал себя человеком рядом с ним. Впервые — человеком. Живым. Не вычислил умом по общепризнанным биологическим признакам, а именно почувствовал. А ещё я ощутил тогда впервые, пусть сам этого и не понял, да и после долго не желал признавать, не отвращение, а болезненную зависть к хрупкой и несовершенной человеческой плоти, способной одарить своего владельца тем, что никогда не смогу испытать я. Мы все. Со всей нашей красотой, положением, богатством, умом, силой — список продолжать нет смысла. Всё было бы намного проще, если бы мы с Рики никогда не встретились. Я бы так и не узнал, что у меня чего-то нет в жизни, и не попытался разобраться — чего именно. Просто… я впервые ощутил себя потерянным, дезориентированным, словно всё, чего я достиг, внезапно утратило ценность, а то, что мне оказалось желанно — я никогда не смогу получить. Ни живого себя, ни его.       Конечно, я тогда пересилил впервые испытанные, странные, неправильные, недопустимые чувства и ушёл. А затем незаметно наблюдал за этим необычайным диким существом, непроизвольно разделившим мою жизнь на «до» и «после», отправив его под надзор и предварительную «огранку» к самому доверенному и надёжному из имеющихся подчинённых — бывшему фурнитуру Катце. Я ведь должен был удостовериться, что мой метод затыкания этого грязного чувственного рта сработал, как было задумано? Что я планировал сделать с ним дальше? Ну уж точно, не забирать в Эос пэтом. Такое мне бы и в голову не пришло. Но стоило увидеть его перед собой второй раз совсем близко — такого испуганного, такого растерянного, ставшего за прошедший год ещё красивее и желаннее, что я не удержался от рвущего нервы искушения прикоснуться к нему снова. Прижать к себе. Присвоить его насовсем. Целиком. А раз я не мог (да и не собирался) спускаться к нему на дно трущоб, ему пришлось подняться ко мне, в небо, на последний этаж Дворцовой башни Эос, на моих условиях. Даже так я был вынужден в результате выдержать сумасшедшее давление со всех сторон из-за непонятного остальным потакания извращённой прихоти — завести подобранного на улице беспородного, необученного пэта-полукровку.       Я помню своё любопытство, разгоравшееся тем больше, чем больше я ласкал Рики, пытаясь приручить, выдрессировать, узнавая его противоречивую натуру. Дикий и ласковый, грубый и чувствительный, злобный и отзывчивый, циничный и благородный — он завораживал меня, заставляя пустоту в моей груди разгораться огоньком желания в ответ на жившее в нём самом пламя. Я привык к его ощущению на своих коленях — такая горячая, мягкая и волнующая тяжесть. Я привык к его горьковатому аромату диких трав и вольного сильного зверя, проявившемуся ярче после отмытия с него запаха помойки и бензина. Напоминавшему мне чем-то давнюю поездку на одну из планет системы Шеат, где нашу делегацию незапланированно вывезли на прогулку в расцвётшую после дождей степь. Как пояснил местный правитель, ильгот Сользен Ингобрани — редчайшее явление, случающееся там раз в пятьдесят лет, если не реже, и истолкованное местными как исключительно благоприятный знак для начала сотрудничества с Амои. В чём они нашли связь, я так и не понял, но отказываться от эксцентричного приглашения не стал, всё же люди нам, дзинкотаям, не конкуренты в смертоносности и способности выживать. Я рискнул нарушить тщательно, заранее, выверенный, расписанный по минутам службой безопасности протокол визита и не пожалел потом ни мгновения. В памяти навечно сохранилось поразительное зрелище — бескрайнее волнующееся море всевозможных полевых цветов и трав, чьё бессистемно смешанное естественное благоухание кружило голову лучше тщательно составленного букета самого изысканного вина. И это оказались потом очень выгодные нам контракты…       Я постепенно понял логику поступков Рики, шкалу его внутренних ценностей. Изучил, как он скучает и злится, как хочет меня и как упрямится, выяснил, что ему нравится, чем он дорожит, а чего терпеть не может, но я, например, ни разу не видел, как он по-настоящему смеётся… Правда, не знал, сколько потерял, пока не услышал его смех уже здесь, на Эльтарне.       Я привык приходить домой, в апартаменты, зная, что меня там ждут. Пусть для того, чтобы поскандалить, но ждут. Когда в доме кто-то есть — это совсем другой дом, другие ощущения. И как же тоскливо было лететь с Кассары, зная, что Рики в Эос больше нет. И не будет ещё долго. Если будет вообще. Похоже, что любовь — единственная болезнь, от которой не существует лекарства даже для Танагурского Блонди. Как и почему это произошло, откуда выплыло и схватило за горло это безответное чувство, я не знаю. Но она по-хозяйски вломилась в моё искусственное сердце и поселилась там, разрывая его желанием, ревностью и болью. Каждый день. В каждую нашу встречу. С каждым встреченным ненавидящим взглядом адамантовых глаз. Искусственное сердце болеть не может. Но оно болело, ломая все законы медицины и техники.       И я решился попытаться добиться взаимности. Имея впереди всю вечность мира, я был готов ждать сколько угодно, довольствуясь, поначалу, тем, что Рики вынужденно терпел мои ласки, не в праве и не в силах отказаться от испытываемого удовольствия. Я три года приучал его жаждать меня, покоряться мне, изучал его тело, становившееся всё красивее год от года при правильном питании, режиме и заботливом уходе. Я позволял ему быть постоянно рядом, даже засыпать со мной в одной постели, чтобы иметь возможность любоваться на его расслабленное утомлённое лицо, дрожащие тени от ресниц на щеках, приоткрытые во сне мягкие губы. Чтобы можно было беспрепятственно перебирать жёсткие блестящие пряди, чего он терпеть не мог, каждый раз словно срываясь с цепи, а мне очень нравилось их ерошить. Нравилось вслушиваться в сонный стук сердца. Моё краденое, горькое, уникальное счастье.        Скоро я не смог довольствоваться малым, желая получить всё, не только его тело, но и сердце, и душу. Ведь любовь меня не спросила — хочу ли я её, такую неправильную, такую невозможную. Она просто была. А у Рики — нет. И это меня убивало. Я не представлял себе жизни без полукровки, а он лишь вынужденно терпел меня рядом.       Но потом его пришлось отпустить. Самому отпустить. Выдать одежду, вывести в лифт, посадить в неприметный кар, отвезти на границу Кереса и отпустить. Своими руками сняв пэт-ринг, своё «обручальное кольцо», ставшее для любимого мукой, а для меня — единственной гарантией, что он будет рядом. Всегда, пока я этого хочу. Уродливый высокотехнологичный поводок, позволявший зато каждый миг точно знать — где он и что с ним. Бывший удобным способом обозначить, обезопасить, заклеймить для всех мою строптивую драчливую собственность. Способом её хоть как-то контролировать.       Одиночество. Пронзительное, щемящее, разбивающее душу на осколки. Болезненно сильное, окутывающее сердце тоской, такой же тёмной, как мой возлюбленный. Оно мучило, заставляло время от времени сомневаться в существовании возможности вернуть его обратно через год, какие бы планы я ни строил. Неимоверно хотелось каждую одинокую ночь прижаться к уникальному любимому существу, снова безбоязненно дотронуться до живого, тёплого тела, ощутить рядом размеренное дыхание, заставляя его ласками тяжелеть и срываться. Хотелось встретить сверкающий гордостью взгляд, услышать низкий, хрипловатый от сигарет голос, вдохнуть горьковатый острый запах возбуждения. Одиночество — странное чувство, которого я был лишён от рождения, потому что со мной всегда были мои братья, и нам хватало того, что мы имели. От которых я сам постепенно отдалился, принеся в Эос скандального уличного дворняжку.       А когда он вернулся в Керес, умерев для всех, кто его знал в Танагуре — я впервые внезапно остался совершенно один. Почувствовал себя лишним в этой сверкающей, но насквозь фальшивой искусственной жизни напоказ. Даже неизменная поддержка Рауля не смогла существенно скорректировать происходящее, смягчить их — непреходящую тоску и выматывающее одиночество в толпе расфуфыренных, нарочито-угодливых обожателей. Злые на меня за всё устроенное Блонди, демонстрируя своё отношение к моему отвратительному «извращению», свели общение к чисто формальному. Впрочем, я и сам не стремился раскрывать кому-либо душу, так и не приручив своего дикаря, не разгадав его увлекательную тайну. Потеряв всякий интерес к бесконечной и бессмысленной игре в вечное незыблемое глянцевое счастье на пресыщенную недалёкую публику. Кто придумал, что «шоу должно продолжаться»? (1) Утилизировал бы идиота с особой жестокостью.       Я тряхнул головой, машинально сбрасывая угол прикрывавшей меня до пояса простыни, ловко закинутый на лицо внезапным порывом горячего ветра, ворвавшегося через открытое окно. Словно устыдившись своей резковатой шалости, он сразу стих, но успел вырвать меня этой невесомой шёлковой пощёчиной из омута болезненных воспоминаний, возвращая в реальность. В живую тишину ленивого летнего вечера в отдалённом имении графа рен Фоск, незаметно складывавшуюся из столь многого: шороха листьев парковых деревьев, пения птиц, привычного, убаюкивающего мерного шелеста неизвестно чего, напоминавшего биение огромного сердца, голосов старательно читающих лакеев и болтающих где-то в дальних комнатах слуг. В запахи: солнца, травы, цветов и соли, эфирных масел, полироли для мебели и лекарств. В тепло солнечных лучей, прохладу шёлка постели и мягкость домашнего костюма. Спасибо, невидимый проказливый дружок, воспоминания — вещь интересная, но ими жить не будешь. Надо двигаться дальше. Итак, с ногами я разобрался, но теперь необходимо было посетить туалет и определиться, что там приключилось с глазами.       Позвонив Дариру, отпустив до завтра уставших, немного охрипших лакеев, съездив на заботливых руках в туалетную комнату, а также получив сладкий освежающий ласси, я, оставшись один, приступил к изучению глаз. Они оказались… заблокированными. Во всех смыслах. Я не смог получить абсолютно никакой информации, кроме чисто тактильной, убеждавшей, что они вообще есть в глазницах. Что же происходит и зачем? Хотя я этого не планировал и не задавал подобного в своей программе трансформации, глаза как-то менялись. Снова фокусы Раиа? Интересно, чем мне этот «подарок» грозит? Как узнать, воссоздадутся ли такие удобные возможности, какие были у элиты и личных дроидов-охранников Синдиката, благодаря сверхсекретным разработкам амовского Департамента — свободное переключение спектров зрения от инфракрасного до рентгеновского по одному желанию? Позволявшее нам эффективнее выживать, обнаруживая заранее слежку, засады и заложенные взрывные устройства по выделяемому людьми и техникой теплу или энергетике, а их оружие, включая не только спрятанное, но и встроенное, буквально видя насквозь. Ладно, сейчас мне не угадать, потом разберусь, что и как. Ничего, побуду пока слепым, мне это не особо и мешает, привык уже. К тому же, не зря писал один древнетерранский философ: «Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь». Буду смотреть исключительно на главное, не размениваясь по мелочам.       А вообще, отсутствие зрения мне вполне компенсируют прочие развившиеся до предела и даже больше четыре чувства: болезненно обострившиеся, тончайшие слух и нюх, взыскательный вкус и аж двойной комплект почти вернувшегося осязания — нормального и магического. Я, вообще, привык к компенсации отсутствующего, не заостряясь на потерях. Ведь у искусственных тел дзинкотаев развитых чувств было всего три: зрение, слух и нюх. Осязание, за ненадобностью — а какой смысл в нём, если единственное, что чувствуешь — это защитная одежда сутки напролёт? — из тел практически полностью исключили, так, для самосохранения и ориентирования в пространстве чуть-чуть оставили, чтобы мы не выглядели бракованными неоткалиброванными дроидами и не калечились. В том числе, эта сниженная чувствительность помогла мне достойно продержаться в Дана-Бан до конца, не потерять достоинство и самоуважение, пусть они и были последним, что меня волновало в те кошмарные минуты.       А вкус отсутствовал полностью. Для наших изначально искусственных тел органическая пища не требовалась совершенно. Мы не были киборгами — частично механизированными людьми, мы являлись дзинкотаями — частично очеловеченными дроидами. Кто-нибудь видел стиральную машину, жующую пирожок? Или пылесос с утренней чашечкой кофе? Независимо от того, какой сложности интеллектом они укомплектованы. Да, это неприятно признавать, даже мысленно, но мы и являлись такими высокотехнологичными разумными приборами, для функционирования тел которых было достаточно электрической подзарядки при работе в прямом подключении к Лямбде или даже к обычному генератору через скрытый порт на затылке. Аккумуляторы, встроенные в числе прочего в металлические кости, позволяли при отсутствии экстремальных нагрузок автономно функционировать до полугода, поэтому мы легко могли путешествовать, не раскрывая посторонним своих секретов. А раз пища нам не требовалась, как любым дроидам, то и всё, что касалось пищеварительной и мочеполовой систем, при проектировании в наши тела рационально не включили, освободив место для множества полезнейших вещей, оставив только наружные органы — член и мошонку с имитацией яичек, каковые были у наших прототипов-сексдроидов. Поэтому у нас никогда не было ни вкусовых рецепторов, ни желудка, ни кишечника, ни ануса — его логического завершения. Не было почек, простаты и семенной жидкости. Сексдроид кончающий чем? Машинным маслом? И зачем? Вот-вот. Нет, Ам легко мог бы добавить в наши тела какую-нибудь имитирующую сперму жидкость, но смысл? Зато, пользуясь возможностями своего искусственного неутомимого тела, я мог бы брать уникума-Рики сутками напролёт, даря бесконечное наслаждение, если бы не мои прямые обязанности и его человеческая хрупкость. Так что мы, элитары, действительно, не знали вкуса, не кончали и не могли стать полноценными любовниками никому. Даже если бы вдруг захотели. Но мы изначально не умели хотеть.       Впрочем, как объяснял Ра, эта весьма спорная классификация человеческих чувств Аристотеля на зрение, обоняние, осязание, слух и вкус давно устарела. Теперь некоторые нейрофизиологи насчитывают их не пять, а девять, прибавляя термоцепцию, эквибриоцепцию, ноцицепцию и проприоцепцию (2). Отдельные умники утверждают, что таких чувств даже больше двадцати. Не понимал никогда, зачем люди стараются их пересчитывать, если всё равно воспринимают мир целостно, а не по частям? Это уж, скорее, необходимо нам, дзинкотаям, кому для реализации каждого нового чувства или способности надо сначала его открыть, потом — изобрести-изготовить соответствующий имплант, провести тестирование, встроить в тело и подключить к рецепторам модифицированного мозга… Кстати, некоторые уникальные способности, встречавшиеся ранее исключительно в животном мире, Рауль со своими «головастиками» умудрился воспроизвести в био- и нанотехнологиях и поставить на службу элите, например, электроцепцию акул и инфракрасное зрение сов.       Получалось, что определённые чувства существуют независимо ни от чего, вопрос лишь в их обнаружении учёными или детальности классификации. То же зрение, например, можно подразделить на ощущение света, на ощущение света и тени, на восприятие света и четырёх основных цветов, плюс, в придачу, реагирование на движение, имеющееся, например, у лягушек. Как-то Ам рассказывал на суаре про «интереснейшую» статью о выявлении молекулярного механизма работы специальных органов у змей, предназначенных для термолокации — «видения» источников тепла — которыми могут быть как мелкие грызуны, на которых змеи охотятся, так и крупные хищные животные, которых им следует избегать. Салас и Домина, наши силовики, тогда съязвили дружно, что учёные страшно тормозят, потому что в спецвойсках тепловизоры используются давным-давно, и ничего нового они не услышали, на что получили резкий отпор от нашего зеленоглазого гения, дескать, прибор можно потерять, сломать или отобрать, а встроенное в тело тепловидение либо есть, либо нет, как мозги у некоторых. Потом, правда, Ам извинился, шутки про наличие мозга, единственного, что делает нас нами, у дзинкотаев не приняты и не поощряются. Тем более из уст главного нейрокорректора.       О, понял, наконец! Вот почему меня так подсознательно беспокоил почти незаметный оттенок запаха нового Рики, который я никак не мог опознать, и от которого мои мысли неуклонно съезжали от мыслей о нём к Раулю! Я думал, что это что-то, связанное с лекарствами или лабораториями вызывало подобную устойчивую ассоциацию, но нет! Оказывается, это был запах змеи, слабо-слабо шедший от полукровки. Нет, даже не запах, змеи не пахнут, но неясное, поднимающее дыбом волосы ощущение присутствия рядом прекрасной и бесшумной грациозной смерти. На Амои серпентарий, где разводили, содержали и «доили» змей для изготовления редких натуральных лекарственных и омолаживающих препаратов находился под прямым кураторством Ама. Он и меня туда однажды затащил «посмотреть на наших невероятных, драгоценных во всех смыслах красавиц», и, переходя от террариума к террариуму, я в самом деле оказался впечатлён и покорён чарующей пластикой, богатством узоров чешуи и причудливостью переплетений гибких тел, их неуловимо быстрыми движениями, вовремя реагировать на которые позволяла исключительно скорость элиты, их немигающими глазами с вертикальным зрачком, «щупающими» воздух трепетными языками. Вот этой вот неощутимой, но неотвратимой изысканной смертью от нового Рики и «пахло», заставляя ежесекундно оставаться начеку рядом с ним. Вынуждая проживать ярко, экспрессивно каждое мгновение, могущее оказаться последним. Не оставляя ни доли шанса скуке, отравлявшей мою прошлую жизнь до нашей с ним встречи.       Странно, надо будет расспросить Дарира и Клемента, не лечат ли они меня змеиным ядом? Точнее, лекарствами на его основе. Необъяснимо остановленное кровотечение — это из-за применения именно его? Ну да, такие препараты могут действовать не только как кровоостанавливающие, но и как противовоспалительные, и как обеззараживающие, и как ранозаживляющие. Именно то, что мне надо. Но хоть они и помогают лечить разные заболевания, в том числе, и опорно-двигательного аппарата, особенно после травм, надо будет объяснить, что это — не мой случай. От яда мой спинной мозг быстрее не восстановится. А причём тут тогда Дарк, что именно его присутствие вызывает подобные ощущения? Он же вор и убийца, шпион ещё, а не врач, не герпетолог и не учёный, как Рауль. Или для подобного специалиста норма быть и профессиональным отравителем? Всё больше хочется взглянуть на его загадочную школу Теней. Потом. Непременно.       Что же рассказывал Ра в тот далёкий день про особый белок, производящийся в особых нервах, идущих от змеиных «ямок» до головного мозга, в феерично-экстремальных количествах, по сравнению с его нормой для обычных нервов? Мол, этот самый белок активирует генерацию электрического сигнала, передающего в мозг ту самую считанную информацию о тепле. Хм, а что с нервами у меня, если я вижу пальцами (и не только) вообще невероятное? Что именно улавливает и передаёт у меня данный электрический-энергетический сигнал? Интересно, м-сканирование позволит влезть в собственный организм настолько глубоко? Позволило. Оказалось, что я весь как та свежеоткрытая змеиная «ямка» и даже больше. Так вот, что пытались рассказать мне Клемент и Рики про «замену нервной системы неизвестно на что», сами того не понимая?! И что я теперь могу? Замораживать так точно, проверено.       А чего хочу? Ещё один глупый вопрос. Я сегодня побью все рекорды по идиотизму. А-аа нет, не побью. После моей выходки с личным, без охраны и аватара, посещением заброшенного комплекса Дана-Бан остальное — так, ерунда. Десять дней, проведённых без Рики, совершенно свели меня тогда с ума. Я же любил его. Любил так, что одна мысль о том, что я больше никогда не увижу моего злобного трущобного демонёнка, превращала меня из волевого холодного Блонди в мечущуюся от боли и отчаяния тварь. И я ненавидел за эту слабость себя, судьбу, весь мир. В тот миг мне более всего хотелось уничтожить всё, мешавшее мне вновь быть с любимым, даже если это были такие неподдающиеся уничтожению вещи, как расстояние, социальная разница, воля Синдиката и собственная нечеловеческая природа.       И ничуть не меньше я люблю его сейчас. Теперь прошло четыре. Всего четыре дня, но я снова постоянно думаю только о нём. Как же я прожил один целый год? Просто. Я следил за ним. На моём рабочем голоэкране, конечно, обычном, офисном, не на голосфере при прямом включении в Лямбду — это было бы самоубийством — всегда висело в уголке маленькое окно, куда полезная программка эсбешников «Кариудо» — «Ловчий» — выводила он-лайн изображение с тех камер, в сектор обзора чьих видоискателей попадало любимое лицо. Закодированный канал передачи данных и идентификатор лиц веб-камеры моего монитора позволяли не беспокоиться, что это окно или данные этого сигнала увидит посторонний — для него там отобразились бы обычные биржевые котировки.       Если же я проводил приёмы-совещания-суаре, то просматривал записи позже, как ту, с аукциона, где мы с ним впервые за долгое-долгое время встретились глазами, лицом к лицу. Ведь он не мог спрятать от меня почти восстановившееся, пусть и сильно изменившееся, но по-прежнему яростно полыхающее пламя своей необычайной личности, а я не мог его не заметить, столкнувшись так мучительно близко. И опять я застыл, впитывая каждой клеткой ядовитую сладость его сводящей с ума недосягаемой близости, не в силах отвести словно примагнитившийся взгляд, игнорируя липкое недоумение на лицах многочисленных, растерявшихся от нарушения протокола подобострастных встречающих. Мой, только мой. Весь мой. Навсегда. Мой единственный в своём роде пэт — хищный полночный демон, подлинный кересский Ваджра. Именно эта мысль согрела несуществующую душу, дав волю сдвинуться, наконец, с места, безупречно отыгрывая до конца свою роль. И даже небрежно, с неуловимой улыбкой, махнуть ему рукой, чуть ехидно приветствуя, ведь лишь он и я знали, что этот жест был для него одного, а не для восторженно взревевшей мне в ответ с трибун аукционной толпы.       Снова и снова потом пересматривая эти кадры, любуясь его изумительной мужественной фигурой, испортить или скрыть которую не получалось у самой дешёвой куртки, я ласкал взглядом растрёпанные волосы, уверенный разворот плеч, длинную шею и широкую грудь с резко обозначившимися от напряжения мускулами, кричащие от боли обсидиановые глаза. Ласкал и с удовлетворением понимал, что время вынужденного ожидания вышло. Что он уже ощутил в полной мере то, как сильно изменился за прошедшие годы, почувствовал невидимые узы, неотвратимо приковавшие нас друг к другу, которые, похоже, как звери, инстинктивно чуяли и его бесившиеся от этого бывшие подчинённые, пусть они и не понимали сути происходящего. Это был знак, что пришла пора действовать, начинать реализовывать свой давно готовый план по возвращению Рики обратно в мой дом, в мою постель, в мою жизнь, вводя в игру проходные фигуры, вроде того случайно подвернувшегося наглого и жадного мальчишки-полукровки. Для меня было привычно использовать всех к собственной выгоде, никому и никогда не раскрывая своих истинных планов, чувств и мыслей. Ведь только тогда им не могли помешать, их не могли отравить, извратить, воспользоваться ими, чтобы повлиять на меня — ключевую фигуру Синдиката, правившего планетой. И лишь Рики был исключением — его я не использовал никогда. Его — любил. Что теперь вспоминать — своего пэта я, в конце концов, вернул, пусть и не уложившись немного в самому себе и ему обещанный год. Вот и весь простой секрет невероятной выдержки.       Как бы я хотел снова дотянуться до него, подключиться привычно к камерам слежения, охватывавшим на Амои каждую комнату Эос, каждый уголок Танагуры, каждую улицу и каждое заведение Мидаса и, частично, Кереса, и наблюдать незримо, как он гуляет, болтает, спит, гоняет на аэробайке, курит. Как улыбается и хмурится, как ругается и дерётся, и, может быть, … иногда, … когда замирает в задумчивости — думает обо мне…       Нет, не вариант, камеры мне, слепому, сегодня ничего не дали бы. А что дало? Интересно, здесь есть хотя бы коммуникаторы или что-нибудь похожее для связи и передачи информации? Но у меня теперь будут очень специфические требования к интерфейсу — я же не вижу. Никогда не задумывался — как ориентируются слепые? Элитары не болели — испорченные или устаревшие искусственные тела легко заменялись новыми. У людей наша медицина позволяла исправить любые проблемы со здоровьем, в Кересе калеки не выживали, а в Раная Уго за ними был специальный пожизненный дорогостоящий уход. Итак, как же? Какое чувство или сочетание чувств способны заменить мне утраченное зрение, позволяя вести привычный образ жизни, пользоваться полным доступом к желанной информации? Я согласился бы дотянуться до Рики и мыслью, как почти проделал это в фургоне на безымянной дороге. Лишь бы он меня услышал, а я — его.       Может, «магия»? Пусть странно, искажённо, условно, как цвета тканей или как рубцы Дарира, но хоть как-то! Ведь если я «вижу», прикасаясь, всякую ерунду, вроде структуры тряпок, собственных внутренностей или тренажёров Клемента, то что мне мешает «увидеть» и остальное? То, что я хочу увидеть на самом деле? По-моему, ничего. А значит, вперёд, Минк. Смотри. Твой очередной просчитанно-рисковый ход в этой незримой захватывающей игре с колоссальными ставками.       Собрав обратно в шкатулку привычно крутимые в процессе размышлений для тренировки моторики кубики-шарики врача-экспериментатора и отставив её в сторону, я вытянул перед собой руки, формально прикасаясь пальцами к воздуху. Прикосновение? Да, безусловно. И? Как увидеть внутреннюю структуру воздуха, будто это такая же материя, как ткань, плоть или дерево, только более… разрежённая, что ли? Но ведь это не имеет значения, воздух всё равно существует. Есть ли там свои элементы, энергии, системы, которые отзовутся? Подчинятся мне? Поначалу ответом была лишь всё та же бархатная непроницаемая тьма. Но я не желал сдаваться так легко, и упорно пытался увидеть невидимое, поймать неуловимое. Руки болели, хилые калечные мышцы сводили судороги, от боли наворачивались слёзы, но я, сцепив зубы, держал и держал, осторожно ощупывая воздух, как заклинание упрямо повторяя мысленно раз за разом слова Раиа: «ПРЕДЕЛА НЕТ! Всё, что ты сможешь придумать, вообразить, захотеть, приложив труд, фантазию и знания — получишь. АБСОЛЮТНО ВСЁ!» Теперь я хотел м-зрение. И я должен был его получить!       Да! Спустя какое-то время «разглядел», в конце концов, прозрачную нематериальную серебристо-синюю нить, неощутимо обвившую пальцы прохладной лаской. Повёл другой кистью в сторону — и поймал проявившуюся такую же вторую, третью. Новое неописуемое ощущение объединяло в себе что-то от зрения и осязания одновременно. Чтобы его разбудить, я должен был упорно тянуться вовне, ни на миг не ослабляя концентрации. Зажатые в руках нити тянулись от меня во все стороны дальше по комнате, обволакивая предметы в ней, переплетаясь с соседними, скоро всё окружающее пространство превратилось в едва видно, на самой грани восприятия мерцающую картинку-сеть, напоминающую сбоящую компьютерную 3-D голограмму. Как же мне пригодилась выдержка Блонди, когда я обнаружил себя лежащим на кровати из «лунного света»! И не проваливающимся сквозь неё. На самом деле, впервые в жизни, прошиб холодный пот, удачно впитанный продуманно-гигроскопичным домашним костюмом.       Впрочем, первое потрясение миновало быстро, стоило понять, что я не сошёл с ума, что это очередной, пока необъяснимый, магический сюрприз. Пойманные мной м-нити пронизывали только воздух, не углубляясь в предметы, обрисовывая лишь их контуры, двигались с ним, вдыхались без всякого заметного эффекта. Я разглядывал это, на первый взгляд, хаотичное безобразие, подмечая особенности — там, где нити ложились на препятствия, они меняли свои оттенки, словно приобретали, частично, их свойства, а, например, выходя на улицу, постепенно становились серебристо-оранжевыми. Нагревались от жары? То есть, в комнате снова холодно? Так, руками, но теперь без прямого тактильного контакта с каждым предметом, опосредованно, через воздух, я впервые «увидел» часть своей комнаты: огромное окно в пол, длинную, шевелящуюся от ветра штору, кресло для посетителей у кровати, ширму, вазу с цветами на комоде. Поводил из стороны в сторону, чуть натягивая, как пэтский поводок — зажатые нити тянулись следом за руками, свободные изгибались, будто вода обтекая тело-препятствие. Интересно, а структура у них есть? Должна быть.       Машинально подтянув «улов» к лицу, словно так я лучше разглядел бы его, стал ждать, пока мозг распознает и упорядочит «увиденное», предложив варианты. При более внимательном изучении я обнаружил помимо самих нитей, хитро связанных между собой в разнообразные узлы, светящиеся между ними туманные блуждающие сгустки и плавающие пометки из крошечных непонятных символов. Внутреннее зрение показывало в узоре нечто, отдалённо напоминавшее схему, которую Клемент по моей просьбе обводил моим пальцем на странице атласа, посвящённой «Гибели Хиармена», но только неизмеримо более сложную и… какую-то неровную. Разорванную? Перепутанную? Смятую? Да, всё это сразу, я не смог подобрать единого правильного слова для обозначения увиденного. Зато понял, что показалось странным тогда, при попытке воссоздать в уме по траектории движения пальца древнюю картинку — на ней был не просто замысловатый рисунок! Это оказалась проекция на плоскость многомерного объёмного чертежа! Естественно, в 2-D она выглядела более, чем загадочно. Но как теперь разобраться, какие детали как именно должны располагаться в пространстве относительно друг друга? Что с чем мне сравнивать?       Задумавшись, я выпустил сразу ускользнувшую эфемерную «добычу» и вытянулся на кровати, закрывая всё равно бесполезные глаза, сосредотачиваясь, полностью расслабляя тело, входя в привычный рабочий ритм замедленного дыхания, как при полном включении, приступая к детальному изучению очередной увлекательной головоломки. Происходящее вокруг до изумления напоминало мне рабочую голосферу в моём кабинете в Башне Юпитер, только неизмеримо более сложную, не ограниченную ничем, размером с целый мир. Расправившееся слабо светящееся полотно, поражающее воображение до замирания сердца, создаваемое бесчисленными нитями-лучами, густо пересекавшими комнату во всех мыслимых направлениях, напоминало мне многомерную паутину, сотканную из стихий, эмоций, мыслей, воспоминаний и временных потоков. Так и хотелось назвать это чудо — «ткань реальности». Заманчиво было бы научиться работать со столь необычайным инструментом. Но с чего начать?       Так, стоп. Нити светятся. А свет — это электромагнитное излучение, энергия, распространяющаяся в некой среде. Соответственно, у неё есть источник и приёмник. И раз я воспринимаю серебристые нити — то этот приёмник — я. Или я — источник? А, может, трансформатор?       Согласно легендам из атласа Источник магии на Эльтарне был один, и он безвозвратно разрушен. Во-от там было про что! «Мудрые Якоря ощутили это первыми, когда дрогнули и начали рваться вокруг них линии Источника». Это те самые линии, да? Порванных, кстати, в самом деле хватает. Интересно, как можно «разорвать» свет? Ответ: никак, и намотать на пальцы луч невозможно, значит, это нечто иное. А как там было написано дальше? … Перед глазами мгновенно всплыли нужные слова: «Рухнули с криками боли Якоря на гаснущий узор Источника, заливая его своей кровью, дорисовывая, соединяя ею вновь, хоть на несколько бесценных минут, разорванные катастрофой линии» и «Выплеснули в узор до последней искры силу Императоры, потерявшие свою опору». Если предположить, что линии и образуемый ими узор — нечто материальное, в каком-то смысле, а искры-энергия перемещаются по ним, то можно провести грубую аналогию, что «линии» — это некие м-провода. И «якоря», кто бы они ни были, своей кровью их восстанавливали. Жестоко. А «императоры» вливали в них силу, как… хм… электричество. Такие венценосные драконьи генераторы. Но к чему тогда это: «В святилище остались держать вход Якоря, передавая своим Владыкам силу Источника»? То есть, сила всё же имелась только в Источнике? А эти «императоры» силу сами не создавали, но обладали чем-то вроде м-аккумуляторов, как мы, дзинкотаи, накапливая некоторый запас, который и исчерпали тогда осознанно, так как больше взять стало негде? И гоняли м-энергию туда-сюда все, кому не лень было? Но и провода-узоры, раз я их вижу, тогда должны быть доступны не только давно вымершим легендарным избранным, но и мне. Или я — кретин, раз пытаюсь разобраться с рагоновой магией по забытым и запутанным заплесневелым сказкам? Так ничего иного пока нет в наличии, не покапризничаешь. Что ж, приму как рабочую гипотезу до опровержения или подтверждения.       Мысленно повертел выкристаллизовавшуюся идею так и этак, убеждаясь в её логичности. Нет, я понимал, что звучит это… бредово, но я же никому не расскажу? Так почему бы и не поэкспериментировать? Надеюсь, мне кровью ничего «рисовать» не придётся? Мне её самому мало. Методом исключения остаются для опытов те сказочные «искры».       И где их брать? С сомнением переключил внимание на собственное тело, выискивая что-нибудь подходящее или напоминающее. А внутри клокотали досада с раздражением. Вот почему нельзя было написать понятнее? Ладно, сказки — это… сказки. Там и цель создания другая. Но неужели не осталось никаких руководств, учебников по этой самой «магии», раз раньше она была обычным явлением, доступным целой расе? Писать же драконы умели? Наверняка. Как бы иначе они создали целую империю? Бюрократию, как явление, никто не отменял, на каких бы носителях она не велась. Руки в «малой форме», явно по описаниям совпадающей с человеческой, или очень близкой к ней, у них были. Быть не может, что абсолютно все знания передавались устно! И что все до единого письменные источники по обучению таким полезным знаниям и их использованию пропали на затонувшем Хиармене и исчезнувшем Кодама, какие-то должны были сохраниться и тут, на Формене. Хоть какие-нибудь! Хоть копии, учитывая, сколько времени с тех пор прошло. Значит, что? Буду искать. Ставлю очередную пометку во всё растущий, длинный мысленный перечень приоритетных дел.       А пока переведу внимание на более достижимое. Вот, например, мои м-контуры светятся. Это то, что нужно, или как? Это и есть «искры»? Не проверю великим универсальным «методом научного тыка» — не узнаю. Что я теряю? Кроме заблуждений от неумышленной неосведомлённости? Не выйдет, так не выйдет. Решившись, осторожно чуть тронул на мгновение ближайшую нить, мысленно желая её активировать, делясь с ней частью своей энергии м-контуров, та, в ответ на пожелание и прикосновение, засветилась ярче. Что это такое? У меня получилось или нет? А если да, то что именно? По выбранной линии словно скользнул слабый сполох, оставив после себя едва заметно усилившееся сияние. Тогда рискнул — прижал пальцы обратно и оставил их на месте: от руки строго по линии, мгновение помедлив, побежал лучистый ручеёк, достиг узла и зажёг его едва заметным огоньком, разгоравшимся тем ярче, чем дольше я держал нить. Снова отдёрнул руку и пристально вгляделся в результат своей авантюры. Интересно, я сейчас делаю всё правильно? И что именно делаю — тоже было бы неплохо разобраться.       Словно отвечая на мой незаданный вопрос, из глубины многомерной мешанины неизвестно чего ко мне выплыл крошечный лилово-голубой гранёный шарик (3), похожий внешне на хрустальный, звенящий на каком-то ином уровне, не воспринимаемом ушами. Его назойливый звук напрямую царапал нервы, вибрировал внутри, тревожа и привлекая к себе внимание, словно сработавший аварийный маячок. Как будто я незваным постучал в двери чужого дома, и встретить меня вышел ворчащий про себя на чужую бесцеремонность чопорный фурнитур, не особо скрываясь, придирчиво проверяющий — а не поцарапал ли приблудный посетитель бесценную хозяйскую собственность? Я даже усмехнулся про себя из-за возникшей ассоциации и стал с любопытством ждать продолжения. Посчитав, похоже, что «не поцарапал», шарик деловито покрутился, посверкивая гранями, над засветившимся от моих усилий узлом, сменил тональность звука на более мелодичную — одобрил изменения? — и двинулся от него по одной из блёклых нитей дальше, продолжая требовательно шуметь. Он словно указывал направление, в котором мне следовало двигаться. Не споря с крохой, я провёл пальцами по выбранной им нити, зажигая её и следующий узел. За ним следующий.       Следуя за странным проводником, я как бы проходил лабиринт, вот только что это — не мог себе и представить. Определить правила решения поставленной задачи никак не получалось, как и понять смысл происходящего. «Проводник» на первый взгляд бессистемно прыгал то туда, то сюда. Мог вернуться на несколько шагов назад или вовсе остановиться на развилке. Дескать, выбирай: как правильно или как хочется — и ошибиться было нельзя, это я ощущал совершенно чётко. Потому что о последствиях ошибки не получалось даже подумать, как меня всего немедленно обдавало приходящими извне невыразимыми ужасом и болью, зато зажжённые участки начинали восприниматься живыми, пульсирующими в ритме биения сердца, родными до последнего штриха.       Когда «хрусталик» дошёл до очередного узла и грустно замер перед пустым пространством-тупиком, я внимательно изучил соседние фрагменты, пытаясь сообразить, зачем он сюда забрался и чего ждёт? Шарик в ответ требовательно подскочил и опять завис на месте, чуть мерцая. Словно капризный пэт упрямо ногой топнул. И что? Мысленно вздохнув, обследовав повторно эту «дыру» и её окрестности в поисках подсказки, я обнаружил, что рядом, свисая с нескольких других уровней узора, плавают в нигде концы оборванных нитей, похоже, мне настойчиво предлагалось выбрать нужный, чтобы присоединить его на место. Но как понять — какой? Гадать бессмысленно, имея лишь одну попытку, значит, следовало как угодно определить алгоритм, он обязательно должен был существовать для столь изощрённо-сложной конструкции, а то, что в принципе существует — можно вычислить. «Лицом к лицу лица не увидать. Большое видится на расстоянье»(4). Отстранившись от испорченной невесть кем, как и когда странной системы Рагон знает чего, я отодвинул мысленно активированный участок подальше и стал его разглядывать, соблюдая дистанцию. О, а я — молодец! Шаг за шагом мне удалось реанимировать существенный фрагмент, жаль никаких границ этого бесконечного «полотна» не вижу — не рассчитать процент выполненной работы и перспективы её окончания.       Итак, посмотрим. Дальше-ближе, сверху-снизу, справа-слева, под самыми разными углами. Не спеша, запустив по множеству потоков сознания поиск соответствия видимой части конструкции хоть чему-нибудь знакомому: формулам, художественным узорам и символам, буквам всех известных алфавитов, математическим и звуковым рядам, физическим законам, электрическим схемам и так далее. Близость разгадки манила, ускользая раз за разом, но ответ оказался убийственно-элегантным — снежинка! Остановив ненужный больше сравнительный анализ, я отодвинулся ещё и невольно залюбовался сложным, математически-прекрасным льдисто-голубым сияющим совершенством. Передо мной парила настоящая многомерная снежинка, уходящая в бесконечность, сложная, причудливо выстроенная в n-мерном пространстве, пусть изуродованная, с варварски обломанными лучами-связками, но это была она! Как я сразу не сообразил? Самая устойчивая форма для молекулы воды — шестеричная. Снежинка — это монокристалл льда, вариация на тему гексагонального кристалла. У меня тут явно не кристалл, но принцип построения системы сохранён. Результат взаимодействия воздуха, воды и холода.       Потоки сознания привычно начали несколькими параллелями сканировать доступный фрагмент, изучая, записывая в архив памяти, выделяя уже уловленные закономерности, подчёркивая узлы и важнейшие точки влияния, классифицируя их попутно по множеству выявленных прямо на ходу характеристик, выстраивая связи, обозначая разными цветами опорные точки этой светящейся сети, которая на глазах наливалась дальше сиянием самостоятельно, будто ловила звёзды, делая их частью себя. А та «дырка» с которой это началось… После понимания общей логики построения, я легко разобрал мешавшиеся обрывки по местам, но одной нити, той самой, нужной, среди них так и не нашёл. Мне теперь что — кровью рисовать всё же придётся? Так она у меня особенная, может и не подойти. А другого варианта нет? Никакого? Ни одного? Отвечая на мой мысленный запрос, к руке подплыло одно из туманных бесформенных образований, неприкаянно слонявшихся вокруг сетки, уплотняясь, вытягиваясь в нить, которую мне осталось подхватить и осторожно прижать на место, завершая узор. Другое дело, а то дичь какая — кровавые ритуалы в… а как считать в каком веке?       Увлёкшись головоломкой, я не заметил, как окружающая реальность отступила, полностью теряясь, и теперь старался в уме привязать случившееся к привычному мне компьютерному миру Юпитер, используя его понятия, аналогии и методы работы. Главное, в учебники физики пока не лезть, не пытаться сопоставить научные постулаты с происходящим, чтобы не отвлекаться на несущественные частности. Что самое смешное, оно, это происходящее, явно не противоречит известным законам Вселенной. Просто никто об этом не в курсе.       Ехидно посмеиваясь над извращениями собственной логики, я просматривал полученную информацию, анализировал, сопоставлял. И снова бежали перед глазами на немыслимой для человека, но нормальной для Блонди скорости данные, схемы, графики, сравнительные таблицы… Жалел лишь об одном — об отсутствии рядом некоторых из гениальной золотой дюжины братьев, а лучше — Юпитер. Включившись в мозговой штурм вместе, мы бы на счёт «раз» раскололи этот аномальный орешек, но в одиночку я немного опасался без страховки ввязываться в весьма сомнительную, экстремальную авантюру. Это в кино и книгах Федерации герои спасают города, страны, планеты и прочие прилегающие территории с завидной частотой, меняют основы мироздания, попирают ногами злодеев, а потом с красотками, триумфом и добычей уходят в закат. На деле всё происходит неизмеримо прозаичнее. Над любой мало-мальски серьёзной ситуацией работает целая команда специалистов, и далеко не каждому из неё суждено увидеть финал истории. Сдвинуть дело с мёртвой точки — да, тут хватит и одного инициативного придурка, но никто не универсален, не вездесущ и не всесилен. Поэтому каждому отводится своя роль, как и сделали мы, формируя Синдикат. Именно этого простакам не рассказывают в сказках, не показывают в урапатриотичных федеральских фильмах. Я примерил было на себя костюм героя-супермена-спасателя. Не подошёл.       Но поздно в этом раскаиваться, да и пеплом мою голову посыпали без меня, нашлись «добрые люди». Так что из уже изученных ценой собственной шкуры реалий делаю окончательный вывод — никуда не лезу, пока не соберу собственную надёжную команду, только тщательно изучаю обстановку, готовя базу для дальнейшей работы. С этой мыслью я погрузился глубже и продолжил разбираться.       Элементом питания — в просторечии батарейкой или розеткой — я побыл, теперь настала пора получить пользу от приложенных усилий. А что именно мне требуется? Информация. Но информация в чистом виде не существует. Она должна быть зафиксирована в каком-то формате на каком-либо носителе. И неважно, что это — бумага или камень, код или чип, жест, звук, электрический сигнал или нейроны мозга. Если представить аналогией найденной бледной сети досконально знакомую мне компьютерную, то в неё должны входить не только «провода» и курсирующая по ним энергия, пусть и несущая сигналы с нужной мне, но недоступной пока текущей информацией, но самое главное — знания, сохранённые в памяти «компьютеров». Персональных, серверов, коммов, флешек, в облаках или файлообменниках. Что могло бы выполнять их функцию в данной «м-реальности»? Та-ак, а я знаю, кого можно спросить. Не зря тот шарик так шустро суетился, проявляя явные признаки простейшего искина. Иди-ка сюда, маленький кристальный деловушка. Расскажи своему Хранителю всё, что ты знаешь. И мы с тобой постараемся понять друг друга. Ведь знание — это одно, а вот понимание — совершенно другое дело. Какие бы коды, языки и протоколы ты не использовал, я должен постараться их разгадать. А раз Раиа поручил мне это, на первый взгляд, безнадёжное дело, то у меня есть такой шанс. (5)       Общеизвестно, что когда человек обдумывает проблему, у него мозг усиленно работает, при этом в нём образуются дополнительные нейронные связи. То есть, мозг развивается, и этот процесс неодинаков у разных людей. Поэтому, если кому-то просто «записать» в голову какие-то знания, то они, скорее всего, там надолго не удержатся. Их надо в голове дополнительно «уложить» и «закрепить», выстраивая ассоциативные связи с имеющимся там ранее. Как в математике изучают сначала цифры, потом простейшие действия с ними, потом формулы с переходом в чертежи и так далее. Новое должно ложиться на уже знакомое, тогда оно будет воспринято спокойно, без отторжения, лишь ещё расширит горизонты, и так раз за разом. Данная истина была проверена группой Нойца на нас самих, ведь исходный генетический материал для создания мозга у будущих Платины и Блонди был практически один и тот же, обучающие программы стандартные, но в процессе дальнейшего взаимодействия с создателями индивидуальные особенности и специализация каждого элитара привели к самым различным результатам.       Наблюдая за элитой всех рангов, искусственно выведенными пэтами и метисами-полукровками долгие годы, Рауль, в конце концов, окончательно подтвердил для нас вывод, сделанный древнетерранскими мудрецами, так любимыми и постоянно цитируемыми нашими создателями, о том, что вопрос победы больше состоит не в силе воина, а в его мастерстве. Мастер меча с палкой в руке, бесспорно, спокойно победит новичка с великолепнейшей катаной, да и группу новичков тоже. Развитый интеллект даёт неоспоримую фору грубой неоформленной силе. И именно по уровню интеллекта определяются классы амойской элиты, который, естественно, не позволяет нам, в свою очередь, забывать о необходимости регулярного наращивания мощи. Как бы ни был искусен мастер, но в одиночку с мечом против армады звездолётов выходить… М-да. Именно это.       Ресурсы модифицированного мозга позволяют очень быстро впихивать в нашу память огромные массивы информации при помощи прямой её записи и хранить её бесконечно — это наша настоящая сила. Изученная, структурированная, пущенная в дело в единственно нужный момент — она становится мастерством. Пример? Доскональным знанием законов, правил, норм и Амои, и Федерации, и независимых планет обладали мы все, но именно я виртуозно умел их обходить, не нарушая, ради достижения желаемого, что сделало меня лучшим. Недосягаемым. И неприкасаемым. Главой Синдиката и Императором Чёрного рынка.       Настала пора вспомнить, кто я. В моих «архивах», которые я не только заботливо собирал и обновлял, но и внимательно изучал, чтобы точно знать, каким «арсеналом» обладаю, пуская в дело в точно выверенный момент, сохранился любопытный секретный доклад СБ об информкристаллах — незадолго до моей смерти изобретённом людьми новом способе записи и компактного хранения больших объёмов информации. Причём, любой — аудио, видео, электронных карт, документов, включая заверяющие их электронно-цифровые подписи и так далее. Орфей, Жильбер и Гриффин — ответственный за гражданские космопорты — тогда хватались за головы от подобных новостей, ведь вычислить, какой именно камень сверкает в колье туристки, на пальце очередного посла или на брелке его телохранителя не представлялось возможным, открывая невероятные перспективы для шпионажа — одной из самых острых проблем безопасности на Амои.       Пусть данный кристаллический малыш и не из таких хранов, он — нечто совершенно иное, но у него всё равно наверняка найдётся то, что может мне пригодится, чем он мог бы отплатить за помощь. Осталось суметь эту плату с него получить…       Лиловый хрусталь, отчётливо напомнивший своим видом внешность местного демиурга, но хоть без глаз и непрерывных, завораживающих чуждостью метаморфоз, моментально явился на мой зов и замер, медленно вращаясь на одном месте, послушно ожидая дальнейших приказов. «Всё, что ты сможешь придумать…» Как скажешь, Раиа, как скажешь. Я не собираюсь ни возражать тебе, всесильный Творец миров, ни выпрашивать помощь, залезая в чреватые неприятностями долги или нарываясь на вполне ожидаемые отказы, но зато могу и буду использовать по полной нечёткость формулировки нашего договора, как делал всегда. Ничего личного, просто работа.       Итак, информкристалл вставляли в гнездо специального устройства, которое и выводило считанные с него данные на голоэкран, панель комма, очки вирта, в наушники или куда ещё требовалось владельцу. Куда бы мне вставить вот это? Задумчиво окинув взглядом активированный кусочек сети, я заметил в центре «снежинки» ядро кристаллизации — густо оплетённую нитями пустоту как раз по размеру моего маленького помощника — и мысленным приказом отправил его туда. Чем не устройство с гнездом, даже если я ошибся в его изначальном предназначении? Будет теперь тем, что нужно мне. Итак, предположим, источник знаний готов к считке, осталось исхитриться это сделать и суметь понять полученное, превращая силу в мастерство. Надеюсь, мне не придётся искать по всей Эльтарне местный «Розеттский камень»? Совершить подобный подвиг было бы достаточно сложно при моём самочувствии. Впрочем, нет смысла волноваться раньше времени, забегая вперёд лимузина. Осторожно отделив концы нескольких нитей-лучей-проводов-незнамочего, отозвавшихся при прикосновении уже знакомым холодным сквозняком, от кокона-оправы пленённой иллюзорной «драгоценности», я прижал их к коже головы, педантично закрепляя так, как были расположены контакты в стандартном нейрошлеме для людей: виски, лобные доли, теменные, затылочные — и, закончив, мысленно скомандовал на эльтарине: «Начать подключение!» — подкрепляя приказ импульсом своих м-контуров.       Доступ в компьютерную сеть Амои для элиты осуществлялся своеобразно. Обладая полностью искусственными, регулярно заменяемыми телами, мы не могли пользоваться системами биометрической идентификации: сканом сетчатки глаза, отпечатками пальцев, голосовыми отпечатками и даже генокодами, каковые были повсеместно в ходу для опознавания пэтов и фурнитуров, граждан и туристов, помимо стандартных чипов и пэт-рингов. Ведь при помощи активированных нанотехнологий мы могли практически мгновенно изобразить что угодно, а не только поменять цвет или длину волос. Кстати, как раз подобная модификация встраивалась исключительно в Блонди для обеспечения нам дополнительной безопасности без риска нарушения низшими строгой иерархии элиты. Каждый член Синдиката со своей сверкающей золотой гривой и выдающимся ростом слишком долго являлся неотразимо заманчивой, удобной мишенью, пока дискредитировавшие сами себя федеральные силовики не успокоились (кто не упокоился), перейдя на тотальный шпионаж, после провалов серии организованных ими терактов и покушений на нас. И проведения амойской СБ симметричных ответных операций с результативностью, блеском и безжалостностью, свойственными Юпитер. По дружному требованию Жильбера и Орфея к обязательным мероприятиям по обеспечению безопасности всех элитаров добавились ещё использование за пределами защищённых апартаментов персональных силовых щитов, ставших привычной частью униформы, обязательное сопровождение каждого члена Синдиката в любой поездке отрядом дроидов, иногда под аватарами, регулярные считки памяти, тревожные кнопки коммов и так далее, пока их обострённая паранойя немного не поутихла.       Словом, нам, дзинкотаям, из доступного для идентификации оставалось всё остальное: коды, пароли, ключ-карты и эксклюзивные персональные наручные коммы расширенной комплектации в повседневной жизни и… индивидуальные нейрокарты личности при выходе в рабочую сеть. Точнее, каждый из нас создавал и периодически актуализировал в целях безопасности собственный многоуровневый закодированный личный знак, включавший в себя копию части уникальной и неизменной личной нейрокарты, используемый в качестве электронного ключа доступа при прямом подключении в нейроинтерфейс Лямбды 3000. А если моя идея, не смотря ни на что, сработает, то я сейчас узнаю, как работает верификация в подключении к эльтарнийской магии, или во что там я сегодня так самонадеянно влез…       Первым ощущением стала холодная щекотка от просачивающихся в мозг, подсоединяясь к нейронам, бесплотных нитей-контактов. Слабые вспышки боли при подключении м-сети к моей нервной системе показывали сложность адаптации их друг к другу, зато расползающееся следом онемение — уровень успеха. Спустя несколько долгих неприятных секунд взаимной «притирки» прозвучало ожидаемое:       — Вы пытаетесь войти в эгрегор Эльтарны. Внимание! Подтвердите уровень допуска!       Стоп. Теперь пороть горячку нельзя, как выразился бы полукровка. Хотя он бы и образнее мог обозвать мою откровенную авантюру. Если не подтвержу некие полномочия, то я, вполне вероятно, рискую выжиганием собственного мозга. Мгновенно вырвать штекер из порта подключения не получится — нет ни штекера, ни порта, ни скорости Блонди. Одно собственное мастерство лавирования на острие ножа, ведь рвать ЭТО я явно могу, но не отважусь ни за что. Не вместе с собой. Итак, быстро! Анализ запроса нащупанной вслепую — м-да, смешно… наверное… правда, не мне — системы, скромно назвавшей себя «эгрегор», показал, что он передан ментальным образом напрямую в мозг. Минуя голосовые или символьные обозначения. Мудро! Такой способ снимает проблемы общения-взаимопонимания между анатомически разными расами, языками, уровнями образованности, позволяя донести информацию напрямую неискажённой. Отвечать явно предстоит так же. Соврать или юлить тут не получится. И что я могу ответить? Я — попаданец? Нельзя! Нельзя позиционировать себя чужаком. Слишком опасно. Я — бывший Блонди, бывший Глава Синдиката Амои? Это в прошлом, и ни веса, ни смысла на Эльтарне не имеет ни малейшего. Остаётся одно. Как удобно иметь абсолютную память.       — Ясон Минк, Хранитель Эльтарны, — уверенно передавая эту мысль, я сопроводил её считкой — воспоминанием об итоге разговора с Раиа и его словах: «Ясон Минк, я, Раиа, демиург мира Эльтарна, назначаю тебя Хранителем…»       Ну? И какого именно «кота в мешке» я тогда получил? Давно хотел это узнать, вот точно — «бойтесь своих желаний»… Затаив дыхание, я ждал вердикта активированной мной системы и своего приговора. Ставка — снова жизнь. Кто там несколько минут назад решил никуда не соваться до сбора квалифицированной команды?! Видимо, авантюризм — это ещё одно моё неотъемлемое, неистребимое ничем свойство характера.       — Идентификация подтверждена. Доступ разрешён. Уровень — высший. Код доступа — «Император».       Вспугивая какую-то неестественно-застывшую тишину комнаты, немного истерический смех непроизвольно рвался с губ логичным итогом недавно пережитого гормонального срыва и резко спавшего сумасшедшего напряжения последних странных минут. Шиматта! А я повысил свой статус! Был покойным Главой Синдиката сгинувшей на бесконечных просторах Вселенной Амои, потом — бесправной королевой чужой империи и вовсе непонятным калечным Хранителем, теперь же, похоже, приобрёл часть возможностей Императора давно затонувшего континента! Причём, драконьего, хотя этой расы вообще больше не существует. И всё это — не вставая с кровати. Охренеть карьера, да, Рики? Жаль, тебя нет рядом, ты бы тоже оценил чёрный юмор Судьбы, я знаю. Да уж, чего только со мной не случалось. Но вот в эгрегоре планеты я ещё не копался! Интересно, это заметно отличается от работы с сетью Лямбды?       Тем временем, обо мне не забыли:       — Введите Ваш запрос, Хранитель Минк.       Ладно, хватит веселиться, пора аккуратненько запустить руки в обнаруженную «сокровищницу».       — Вывести на эльтарине полное текстовое меню с развёрткой дерева команд.       — Выполнено.       Окинув беглым взглядом стремительно прокручивавшийся передо мной, раздражающе-радужный текст, запечатлевая его в памяти, я продолжил «нащупывать края» открывшихся возможностей:       — Сменить цвет шрифта на светло-голубой на тёмно-синем фоне, — отлично, получилось, в мелочах слушается. Продолжаю эксперимент. — Справка: есть ли возможность использовать жестовый, голосовой и графический интерфейсы наряду с текстовым? — забавно, когда я использовал специфичные слова на амойском: «меню», «интерфейс» — ведь на Эльтарне компьютеров нет и нет соответствующих понятий, мой собеседник меня отлично понимал, воспринимая именно образы напрямую из памяти, хотя, что именно он понимал под данными понятиями, с какими своими аналогами соотносил — я не мог уловить. Но не сомневался в одном — я пока лишь скольжу по самой поверхности распахнувшейся передо мной колоссальной бездны неведомого вдоль берега-реальности, опасаясь отпустить опору, чтобы не утонуть. Но именно мне предстоит в будущем не просто «донырнуть до дна», а изучить каждый его миллиметр, каждое течение сил и каждый подводный камень преткновения.       — Вошедший в эгрегор по коду «Император» имеет полный доступ к системе с абсолютными приоритетными правами. Вы можете настроить и использовать любой удобный вам интерфейс с любым сочетанием управляющих элементов.       — А какой именно вариант предпочитали последние пользователи с таким же доступом? — несмотря на почти незаметно подкравшуюся коварную усталость, меня захватило неудержимое любопытство Блонди. Оно закипало в крови, пощипывая нервы, как пузырьки шампанского — чувствительный нос.       — Ментальное взаимодействие с помощью прямой передачи образов.       Ого! Усталость снизила критичность восприятия, сыграв на руку восторженно заверещавшему любопытству. «Ныряю».       — Справка: предоставить всю имеющуюся информацию по функционированию эгрегора. Руководства, инструкции, последние команды. Использовать ментообразы.       Я пожалел об этом решении уже через миг, когда в ответ на отданный приказ на меня обрушилась, погребая под собой, пёстрая волна картинок-воспоминаний, всевозможных чужих эмоций, мыслей и так трагично сорвавшихся древних планов. Поток был столь мощным, что я не выдержал и, теряя концентрацию, рефлекторно со стоном схватился за прошитую невыносимой болью голову, будто пытаясь удержать её руками от взрыва под давлением вломившихся в мой мозг чужих жизней и решений.       — Снизить скорость передачи на пятьдесят процентов! — едва успел выкрикнуть, захлёбываясь ледяным, вдруг загустевшим воздухом, совсем забыв о возможности приказывать мысленно. Я хрипел и бился в судорогах, не в силах воспринять эту обжигающую нервные окончания, разрывающую меня, грохочущую и выворачивающую наизнанку лавину сведений, вспыхивавшую красочными фейерверками в каждой клетке меняющегося тела, в каждом перестроенном нерве, сам спешно снимая для минимизации повреждений грубо сносимую ею стандартную блокировку абсолютно со всех уровней и потоков сознания, полностью выпуская себя на волю впервые за длительное время, если вообще не впервые с момента моего создания гениальным Нойцем…       Отбросив сомнения и осторожность, так как было всё равно уже поздно дёргаться, я растворился сознанием в этих стремительных волнах прорвавшегося из небытия чужого прошлого, в их сияющей горькой энергии, активируя до последнего ресурса свой мощнейший разум, полностью вверяясь раскрывшейся мне дружелюбной планете, её необъятной мощи, её доверчивой и жизнерадостной сути. Вплетая её силу в свою личность, своё тело, свой энергетический контур, я, одновременно, сам становился частью мира, его доверенным лицом, его партнёром и другом, получая практически всесильные возможности для его восстановления и охраны. Трепавшие мои нервные окончания жар и лёд, боль и наслаждение, крики, шёпот и ошеломительно прекрасная музыка, ароматы секса и сладковатое зловоние гнили, горечь яда, перемешанная со сладостью мёда и морской солью, калейдоскоп лиц, зданий, предметов и захватывающих дух невероятных пейзажей и ещё миллионы оттенков, что мне не удавалось распознать, отрезали меня напрочь от окружающей действительности, стирая ощущение времени и пространства. Лишь затопившая мозг в конце трансляции измученно-удовлетворённая пустота, окрашенная искренней радостью пробуждённой Эльтарны от нашего, наконец, состоявшегося слияния кое-как привела в чувство, позволив расслышать встревоженный голос зовущего меня Клемента:       — Милорд! Лорд Минк! Милорд, вы меня слышите? Понимаете? Если понимаете, дайте знак, моргните или сожмите мою руку. Хоть что-нибудь, прошу вас…       Медленно шагая по теням пустого вечернего коридора в комнату своего невозможного пациента, Иолай чувствовал себя откровенно ужасно. «Редкая сволочь» чем дальше, тем больше оправдывал данную ему графом меткую характеристику. Причём, делал это таким образом, что оспорить его приказы и решения не получалось ни на волос, как и проигнорировать. И вот итог: он — взрослый мужчина, глава семьи, дипломированный врач вынужден сам себя унизительно «наказывать» по воле собственного высокородного пациента за попытку отстоять растоптанное лордом человеческое достоинство его безропотного помощника. Невероятно. Скользя рассеянным взглядом по проплывающим мимо дверям комнат, Клемент мысленно возвращался раз за разом на несколько часов назад, когда за благородный порыв его презрительно отчитали, словно слугу или мальчишку, когда, в ответ на искреннюю попытку помочь, почтительно опускал непроницаемые глаза Дарир, вежливо, но твёрдо отказываясь обсуждать возникшую совершенно ненормальную ситуацию. Утверждая, что лорд Минк в своём праве и заступничество напрасно вмешавшегося господина Клемента ему не требуется. Ни сейчас, ни впредь. Что же намертво связывает этих двоих? Таких разных. Таких, иногда, похожих. И с ними обоими — окутанного по макушку смертельно опасными тайнами и секретами графа рен Фоск. Потерянного имперского принца-бастарда.       Остановившись перед светлой двустворчатой дверью, нервно заправив за ухо вечно мешающуюся прядь опять незаметно отросших тёмных волос, Иолай вздохнул, собираясь с силами переступить начинавший его постепенно пугать порог, за которым ждали сплошные загадки и проблемы, лишь разраставшиеся с каждым прожитым здесь днём. В памяти всплыл красивый мужественный голос: «Мне нужен врач, который его спасёт, который умеет молчать, может принять необычное, не испугается странного, возьмётся за невозможное. Деньги не имеют значения, можете называть любую цену. Любую», — Его Императорское Высочество Фредерик Ксандр ничего от него не скрыл, предлагая эту работу. Открыто называя вещи своими именами, принц-бастард так и предупреждал про милорда: «Он когда очнётся, любому мозг вынесет на раз». Грубовато, зато точно. Вот только в одном черноглазый хищный командир возрождённых им южных пограничных гарнизонов ошибся — что Иолай сможет справиться с этой гениальной бессердечной стихией в человеческом теле. Внешне человеческом. Как он его тогда описал в минуту откровения?.. «Блонди — как небо, кажется, что они рядом, но дотянуться невозможно». Врач запомнил эту фразу дословно, потому что подобная поэтичность резанула слух, будучи абсолютно несвойственной военным, но и назвать, что принца-оборотня, что его невероятного возлюбленного «обычными» не получалось ни с какой натяжкой.       С отвращением окинув взглядом зажатую в левой руке книгу по этикету, Иолай вздохнул ещё раз. Как на него посмотрели лакеи, так неудачно вытиравшие пыль в библиотеке как раз в то время, когда он заставил себя дойти туда за своим «наказанием»! Молчаливость вышколенной прислуги не превращала их в бессловесных животных. Поэтому он прекрасно понимал, что происходящее с господами, властвующими безраздельно над жизнью и судьбой своих слуг, непременно активно ими отслеживается и обсуждается вдали от сиятельных ушей, как и в любом богатом доме. Вот что они напридумывают про нетитулованного аристократа-врача и слепого лорда, вздумавших зачем-то совместно почитать подобное? Жутко было представить, ведь до того, что это — такое изощрённое издевательство над ним, господином Клементом, ни один не додумается всё равно. Это ж каким надо быть извращенцем, чтобы сообразить запытать хорошими манерами?! Ну и кто он после этого? Сволочь и есть. Редкая.       Иолаю, после сломавшей ему жизнь истории с позорным банкротством отца, снова стать объектом всеобщего любопытства и сплетен оказалось крайне мучительно. Хотя и прислугу тоже вполне можно понять — что вообще может быть интереснее обсуждения чужих странностей? Лишь чужие тайны. А в этом доме хватало и того, и другого, так что скучать местным сплетникам не приходилось. Радовало то, что выдрессированная Северином и под клятвой прислуга поместья никогда не раскрывала рот за его стенами. Впрочем, с таким хозяином шутки шутить не рискнул бы никто, справедливо опасаясь неотвратимого наказания. Даже жестоко пораненный Андерис ушёл безропотно, не посмев возразить ни словом. Надо будет его, кстати, навестить, проверить, как заживает рука. Ну и понаблюдать динамику последствий ярости Блонди врачу тоже было любопытно. Холодный ожог от прикосновения руки к руке — это как вообще? Если бы он не попытался так провально заступиться за своего временного замечательного «медбрата», то сегодня смог бы приступить к предварительному исследованию попавшего в его руки уникального феномена под названием «Блонди» в щедро отведённое по договору с лордом Минком время. Он уже и тесты продумал, и оборудование, какое сумел раздобыть за такой малый срок, на первое время подготовил. А вместо этого… Обидно и унизительно.       Если бы взглядом можно было поджигать предметы, несчастная книжка уже полыхала бы вовсю как факел, увы, подобными талантами окончательно загрустивший врач не обладал, и деваться ему было абсолютно некуда. Так что, посмотрев на часы, отсчитывавшие последние минуты свободы до начала запланированной моральной экзекуции, Клемент прекратил оттягивать неизбежное, жалко топчась под дверями, протянул руку, чтобы, как всегда, постучать, прося дозволения войти, вынужденно сдаваясь непреклонной воле среброволосого монстра.       Но тут изнутри донёсся приглушённый мучительный стон боли, разом перечеркнувший все планы. Рывком распахивая дверь и влетая внутрь, мгновенно переключившийся в рабочий режим врач сам не знал, что ожидал там увидеть. Поэтому не сравнивал открывшийся ему ужас с чем-либо, теряя бесценное время. В совершенно промёрзшей комнате, где изо рта сразу белыми облачками пошёл пар, на разворошённой, разгромленной кровати сжался жестокий беспомощный лорд, изо всех сил стиснув руками голову, как от мучительной боли. А затем, отрывисто выкрикнув что-то на незнакомом языке, он забился в страшных судорогах. Едва восстановившееся тело выгибалось, чуть не переламываясь, металось и дрожало, заливаемое нечеловеческой кровью из необъяснимо рвущихся прямо на глазах мягких тканей. Светло-жёлтый тонкий домашний костюм пугающе стремительно намокал этой густой синевой сразу в нескольких местах, спутавшиеся длинные волосы заливали серебряным потоком и хозяина, и кровать, мешая Клементу разглядеть как следует, что происходит.       — Твою Бездну в душу мать! — не удержавшись, выматерился шокированный мужчина.       Пытаться останавливать кровь в таком состоянии было невозможно, требовалось сначала срочно купировать приступ, при необходимости поддержав сердце, могущее легко остановиться от подобной кровопотери и критического падения давления, да и остановка дыхания не исключалась. Ткнув в вызов Дара и метнувшись к шкафчику с лекарствами, Иолай спешно припоминал правила первой помощи при подобных симптомах: не перемещать, не удерживать силой, чтобы не травмировать ещё больше, но обязательно убрать травмоопасные предметы из пределов досягаемости, подложить мягкое под голову, аккуратно успокаивая разговорами, постараться вколоть необходимые лекарства, благо запас им был сделан на все случаи жизни, благодаря щедрости графа и собственной предусмотрительности.       Выхватив из ящика латексные перчатки, он спешно натянул их, не желая повторить судьбу только что вспомненного пострадавшего лакея, забрался на кровать, мимоходом смахнув на пол раскрытую деревянную шкатулку и рассыпавшиеся из неё по простыням тренажёры, обладающие острыми твёрдыми углами, чтобы бережно придержать судорожно запрокинутую голову, с горечью глядя на исказившееся бескровное, снежно-белое лицо немыслимой нечеловеческой красоты, вновь изуродованное открывшимися старыми ранами, на сине-фиолетовые от холода и кровопотери искривившиеся губы, на вставшее на мостик, окаменевшее в чудовищном спазме израненное точёное тело. Пытаясь достучаться до помутнённого спутанного сознания, он принялся тихим ровным голосом звать лорда, уговаривая его не волноваться, не бояться, обещая всё подряд, неся полную ахинею, лишь бы не молчать. Успокаивая не смыслом произносимого, а мягким спокойным тоном.       Вбежавший на вызов Дарир, оценив обстановку одним взглядом, сначала распахнул остальные окна, чтобы пышущим сухим жаром с не успевшего остыть песчаного пляжа согреть комнату и буквально заиндевевшего блонди, а затем заменил врача, давая Иолаю возможность приготовить нужные препараты и перевязочные материалы.       Привычно рассчитывая в уме дозировки, набирая в шприцы поочерёдно противосудорожное, сердечное, обезболивающее, успокоительное, Клемент лихорадочно обдумывал возможную причину, спровоцировавшую этот необъяснимый пока припадок. Неужели он проглядел-таки поражение мозга? Да быть такого не может, ведь сам лично, тщательно, ежедневно проверял и перепроверял его состояние, пытаясь разобраться с причинами не проходящих никак паралича и слепоты. Скорее, это может быть судорожный синдром — отсроченные последствия пережитой черепно-мозговой травмы.       — Что с ним, господин Клемент? Это опасно? — тихо обратился к сосредоточенному врачу расстроенный парень, продолжавший бережно удерживать хрипящего хозяина.       — Я пока не знаю, Дарир, но, надеюсь, нет. Скоро должна наступить фаза расслабления, а потом он уснёт. Главное — ни в коем случае не раздражать его, чтобы не спровоцировать рецидив, и не оставлять одного. Пусть поспит столько, сколько захочет, это очень важно, — протерев спиртом внутренний сгиб дрожащего от усилий, буквально закаменевшего локтя, Иолай ловко воткнул в набухшую вену иглу, медленно-медленно, по всем правилам, вводя раствор глюкозы с противосудорожным. — Также придётся скорректировать меню. Проследи. Из него надо исключить все продукты, которые влияют на работу нервной ткани: кофе, крепкий чай, специи, солёности-копчености и маринады. Многое милорд итак не ест из-за своей щадящей диеты, поэтому ограничения не будут очень заметными, но вот с чаем могут возникнуть проблемы. Ты сможешь заваривать ему совсем слабый, как бы он ни настаивал на обратном?       — Да, господин. Смогу. Раз это важно для его здоровья.       — Важно. Я постараюсь ему объяснить причину запрета, Дарир, лорд Фредерик говорил, что договориться с милордом можно. Но если он заупрямится… — они понимающе переглянулись. — Так что заранее спасибо тебе, ведь ты рискуешь.       — Ничего, — грустно усмехнулся в ответ русоволосый парень с юным лицом и старыми глазами, — я выдержу, раз надо. Такая у меня работа.       Не найдя, что ответить, чем поддержать, Клемент молча благодарно кивнул, выдернул опустевший шприц и вколол следующий.       Спустя несколько минут лекарства подействовали, бившийся на кровати как рыба об лёд лорд затих, безвольно обмякнув, напоминая марионетку с обрезанными нитями. Только его сорванное тяжёлое дыхание показывало, что он ещё жив.       — На бок, Дарир, помоги повернуть его, скорей, чтобы не задохнулся. И неси тёплую воду и полотенца, будем теперь смотреть, что творится с его ранами, пока он у нас на руках кровью не истёк.       Через полчаса Иолай себя чувствовал военврачом на поле боя. Такое количество ран на одном человеке, с такой скоростью он не перевязывал никогда, к тому же, не имея возможности их зашить из-за запрета самого пациента. Только когда лорд Минк почти начал напоминать древнюю мумию, они закончили, уложив его под капельницу на перестеленную кровать. Клемент остался караулить его приход в сознание, внимательно отслеживая жизненноважные показатели по вновь подключённой аппаратуре, включая контроль дыхания и сердечной деятельности, а Дар принялся убираться, зная, насколько Ясон-сама не выносит образовавшиеся вокруг грязь и беспорядок.       Минуты текли и текли, незаметно складываясь в часы, стемнело. Опасаясь травмировать итак пострадавшую нервную систему больного ярким светом, Клемент разрешил включить всего одну лампу, и то в другом конце комнаты за ширмой. Усталые врач и фурнитур, старательно борясь со сном, незаметно навеваемым тёплым ласковым морским ветром, сопровождаемым ночным уютным шелестом листвы и волн, в полутьме терпеливо ждали результатов своих усилий, шёпотом обсуждая возможные причины случившегося кошмара и ненормальных локальных заморозков последних дней, необъяснимо начинавшихся и так же необъяснимо заканчивавшихся, но ничего подходящего не придумывалось. Потом они также тихо поспорили о необходимости известить о происходящем графа и снова ни о чём не договорились. С одной стороны — ему следовало сообщить о таком сильном внезапном ухудшении здоровья подопечного, с другой — над ними Дамокловым мечом висел категорический запрет самого лорда Минка сообщать кому-либо что-либо о его самочувствии, и под «кем-либо» подразумевался всем известно кто. С третьей — раз лорд Фредерик пока не приехал, значит, не может, как он и объяснял. Обозначенный им срок вышел едва наполовину, а донимать принца-бастарда зря — это дёргать за усы тигра. При этом, Клемент больше опасался реакции расстроенного графа, а Дарира сдерживала однозначно высказанная воля Блонди. Так они и шептались, не в силах принять никакое решение, и чуть не упустили самое главное. Как оно обычно и бывает.       Первым признаком улучшения состояния больного стала улыбка. Спокойная, уверенная, торжествующая, она проступила на чарующем лице Ясона, намертво приковывая взгляды сразу замолчавших полуночных спорщиков. Словно первый солнечный луч, прорвавшийся после бури сквозь чёрные штормовые тучи, словно расцвётший в снегу крокус, невероятная улыбка ослепляла своей нежной хрупкостью, поражала искренностью, завораживала бескомпромиссной безграничной природной силой, не давая отвести глаза, разрывала сердце. Клемент ни за что не поверил бы, что эта хоть и жестоко прекрасная, но такая холодная и отстранённая полуживая статуя умеет ТАК улыбаться, выворачивая душу наизнанку! Если бы не увидел этого собственными глазами. От лукавой озорной улыбки губ цвета зимнего рассвета на левой из вновь запавших щёк резко осунувшегося лорда, добивая окаменевших от изумления зрителей, проявилась совершенно умилительная, очаровательная ямочка, которую безумно хотелось погладить кончиками пальцев, губами, попытаться поймать, как солнечный зайчик — тёплый, яркий, эфемерный. Затаившись, чтобы не спугнуть уникальное видение по имени счастливый Ясон Минк, они широко распахнутыми глазами наблюдали, как медленно возвращаются на истончившееся до полупрозрачности лицо бледные краски жизни. Как вспархивают бархатными бабочками неожиданно чёрные, густые и длинные ресницы, открывая искрящиеся волей и умом бледно-бледно-топазовые глаза с узкими вертикальными зрачками и нечеловечески вытянутыми к вискам уголками. Как вздрагивают чувственные губы, силясь заговорить.       Взволнованный Иолай приблизился, пытаясь оценить состояние, наконец, очнувшегося мужчины:       — Милорд! Лорд Минк! Милорд, вы меня слышите? Понимаете? Если понимаете, дайте знак, моргните или сожмите мою руку. Хоть что-нибудь, прошу вас…