Звёздный перекрёсток

Перекрёсток «Ностальгия и открытия. Что такое блонди...»       — Пить…       Жажда была такая сумасшедшая, словно меня засушили для гербария. Не в силах шевельнуть непослушным, будто деревянным языком, я пытался проартикулировать губами это простое слово, и, видимо, у меня получилось. Во всяком случае, пусть с трудом и крайне медленно, они меня напоили. Затем, продираясь на остатках упрямства через почему-то солёный (от крови?) туман, заволакивавший сознание удушливыми волнами раз за разом, гася и звуки, и связные мысли, я был вынужден ответить им простейшими знаками на ряд вопросов. Из которых выяснил, что головная боль и тяжесть, размазавшие по кровати, слабость, спутанность сознания — это закономерные последствия «подобного рода приступов». А режущая боль по всему телу — результат появления новых серьёзных ран. Что позже могут проявиться также лёгкие нарушения координации движений и асимметрия лица, связанные с нарушением кровообращения мозга, которые сохранятся на два-три дня, но переживать не стоит — это пройдёт при строгом соблюдении назначенного лечения и диеты.       Вот тут-то и ждала меня главная сегодняшняя гадость — они попытались отобрать мой любимый чай! И несколько деликатесных солёных сортов сыра! Под предлогом каких-то надуманных приступов! Рагон вас дери, разве можно спутать эпилепсию, или каким там диагнозом они меня щедро «наградили», и энергетическо-нейронное слияние с эгрегором?! Даже если это было внешне похоже?! Ксотарэ. Дзассю. Ахо.(1) Нет, ну кто же делает далекоидущие выводы, не собрав предварительно ВСЮ информацию?! М? И если «приступ» был у меня, то кто знает об этом больше, чем я?! А я пока молчу. Вынужденно. Ладно, до утра отдохну, внимательно разбирая интереснейшую добычу, восстановлюсь — на капельницы Клемент не поскупился — а там я им доходчиво расскажу, как они неправы, но своего не отдам никому, пусть и не рассчитывают на это. Мне слишком долго были недоступны такие невинные удовольствия, чтобы теперь я себе в них отказывал, тем более, без всякого повода.       Ночь прошла крайне плодотворно. Осознав окончательно утрату необходимости тщательно скрывать от окружающих большую часть моих возможностей и знаний, сдерживаться и блокироваться, ведь здесь считать меня, ужаснуться отклонениям от принятой нормы и насильно откорректировать было элементарно некому, я не стал закрываться вновь в безжалостно сорванный ледяным ветром магии, казалось, давно намертво приросший панцирь-маску «гениальной нормальности», как эту «норму» для дзинкотаев понимали члены группы «Abyss Think Tank». Да, я — иной. В чём? Сложно сказать однозначно. Во многом. Например, для меня не существует рамок и препятствий. Не бывает незыблемых правил и непреодолимых границ. Нет, не так — они существуют, и я их прекрасно вижу, но не для того, чтобы соблюдать, а чтобы игнорировать или использовать. И чтобы неизменно побеждать в азартных играх с остальным миром.       Зачем коту бежать, напрягаясь, протискиваясь в щели, обдирая в клочья бока, по запутанному лабиринту за мышью, как бы вкусна она ни была, если можно запрыгнуть на стол и увидеть всю конструкцию от и до? Увидеть стены-правила, стены-запреты, стены-страхи, выстраивающие для мечущегося грызуна-обеда путаницу ходов, и единственный, тщательно запрятанный экспериментаторами выход? Если можно развлечься, спокойно наблюдая с высоты за чужими стараниями, ошибками и озарениями и, порой, делая ставки с самим с собой на что-нибудь глупое? Чтобы только развеять неизбежно подступающую скуку, скрасить нудное ожидание закономерного финиша. Если можно неспешно обойти «камень преткновения» кругом и хладнокровно подождать добежавшую «чемпионку» у этого самого выхода, воздав ей при встрече должное за проявленное усердие?       Если использовать этот образ, я умею «запрыгивать на стол».(2) Вот такая функциональная особенность, то, что остальным преподносилось мной как «предусмотрительность», «дальновидность» и прочая лапша на уши. На самом деле, я, при желании, мог заранее понять, у кого какие стоят «стены» и куда они направят его бегущую мышку. А потом научился сам строить коридоры из приказов, страхов, приманок, надежд и суеверий, бескомпромиссно отрезая пути к отступлению, загоняя добычу к тому из выходов, что был нужен или удобен именно мне, ведь в лабиринте-реальности, в отличие от лабораторного, он никогда не бывал один. Как там говорится? «Даже если вас съели, у вас, всё ещё, есть два выхода»? Да, что-то вроде этого. Я с лёгкостью находил оба, или даже третий, там, где его не видел никто другой.(3) И выбирал. И мои мышки старательно бежали по проложенному мной маршруту… А иногда, как наглеца Катце, я загонял их в крутящееся колесо — на путь без конца. Интересно, что с рыжим происходит теперь? С одной из моих самых удачных кукол? Кто из братьев его подобрал, такого чрезмерно умного, выдрессированно-послушного, такого полезного? Или Гидеон, или Жильбер, скорее всего. Жаль, мне этого не узнать. Было бы любопытно посмотреть на его взаимодействие с другим Блонди-кукловодом. Увы. Не все желания осуществимы, даже для меня. Или это только пока?       Не желая быть чужой марионеткой, я предпочёл освоить роль кукольных дел мастера.(4) Чем и отличался от остальных дзинкотаев, дошедших после освобождения от диктатуры людей-создателей максимум до уровня кукольников, хотя насчёт некоторых из Блонди незадолго до моей гибели у меня уже возникали серьёзные подозрения об их, наконец-то, почти равенстве мне. Орфей тогда сказал: «Апатия. Так вот он — конец». Эти слова долго не шли у меня из головы. Что именно умница Зави имел в виду? Конец чего или кого? Неужели со своего «стола» проницательнейший Глава Эос, руководивший и СБ Дворцовой башни, предвидел взорванный Гаем Дана-Бан? Не хочется углубляться в причины, по которым он, в таком случае, не вмешался, не предотвратил разразившуюся катастрофу. Но если дела обстояли именно так — это обнадёживало. Это означало, что набравшийся опыта, заматеревший за прошедшие годы Синдикат и без меня справится с разрушительными последствиями бандитской зависти и ревности, удержав власть на Амои. Что всё сделанное мной за долгую жизнь было не зря.       Абсолютно бесправные дзинкотаи, повышая свои невеликие шансы на выживание в безумной атмосфере пылающего энтузиазма и беспрестанно фонтанирующих всё новых идей абиссовских учёных, слишком долго старались соответствовать любым предъявляемым к нам требованиям, даже самым диким, изображая послушных сообразительных мышек. Ведь «неформат» и «брак» Нойцем и компанией безжалостно утилизировались после придирчивого изучения выявленных отклонений от ими самими прописанных идеалов. А затем элита также безропотно подчинялась решениям Юпитер. Но не я. Нет. Обладая способностью видеть происходящее со стороны со всеми вариантами возможного развития событий одновременно, я мгновенно вычислял цель эксперимента, наилучший ожидаемый затейниками результат и выдавал его, демонстрируя запредельные значения IQ. Осознанно культивируя в фанатике Марине чувства ослепления собственной гениальностью и восхищения мной — одним из его лучших творений. Оттягивая на себя опасное внимание этого научного маньяка от менее «удачных» дзинкотаев, ставших, впоследствии, полезнейшей цветной элитой. Да, они не были Блонди, но они были МОИМИ братьями, МОИМИ «игрушками», и я не собирался никому позволить «играть» с ними без моего согласия, бездумно ломать или безнаказанно отбирать. Жестоко? Да. По-детски глупо и жадно? Может быть. Но иных эффективных мотива и способа тогда их защитить я не нашёл, сам будучи практически бесчувственной, ограниченной вещью. Искусственно созданным взрослым ребёнком, у которого не было детства. Я даже не знал о существовании такого понятия. У которого не было дома, кроме безликих абиссовских лабораторий. Не было иных близких, кроме странных рукотворных братьев. Не было знаний о реальном мире — одни насильно закачанные в память бесконечные и противоречивые человеческие энциклопедии.       Сейчас, обладая не только колоссальным собственным жизненным опытом, не только глухо ворочающейся на краю подсознания памятью об искристой бездне небытия, но и, вдобавок, живой памятью Габриэллы, мне жутко вспоминать и то время, и себя-тогдашнего. Как мы смогли сохранить адекватность в таких кошмарных условиях, уцелеть, повзрослеть и стать теми, кем стали в итоге? Какой ценой? Этого никому знать не надо. Поэтому до знакомства со смертью у людей, бывших для нас с момента осознания себя беспощадными, требовательными и всемогущими богами, я послушно раз за разом «приносил мышь», маскируясь под пусть выдающегося, но стандартного. Попутно изучая всё, до чего мог дотянуться, выискивая уязвимые места, беря под неощутимый, но прочный контроль своих самых страшных, смертельных врагов — «родителей»-учёных, пока однажды не углядел выход для всех нас на свободу. Грязный и кровавый, циничный, даже подлый, но реальный. Благодаря Нойцу, дзинкотаи не знали, что такое «жалость», «привязанность» или «совесть». Остановить нас было нечему. И некому.       Свобода. Независимость. Слова-синонимы, но понятия имеют свои принципиально важные отличия. А были ли у нас, элиты, та или другая, или обе вместе? Или мы обманули сами себя? Зайдя в золотую клетку Амои, защёлкнув замок и выкинув ключ. Мы дистанцировались от мира, воспарили над ним, совершенные и недосягаемые, надёжно закрывшиеся в городе-идеале — прекрасной Танагуре — как уязвимые моллюски в прочной раковине. Ядовитые, смертельно-опасные моллюски. Официально — чтобы не навредить не выносящим нас людям. А по-настоящему… чтобы никто и никогда больше не смог дотянуться, достать, опять причинить боль. Да, нам можно сделать больно. Очень больно. И физически, и психологически. Мы ведь ЖИВЫЕ. И мы решили — хватит. Мы станем сильнее всех, чтобы больше никто и никогда, а если всё же попытается — чтобы каждый точно знал заранее о непомерно-чудовищной цене, что придётся заплатить даже за попытку. У людей в энциклопедиях нашлось интересное историческое понятие: «Пиррова победа». Так мы сделали свою очередную ставку в этой бесконечной игре на выживание. Ставку на оружие, против которого у людей не существовало защиты. Ставку на их смертность и неуправляемые животные инстинкты, от которых мы, дзинкотаи, были избавлены.       Первым эффективным пугалом, вызвавшим ужас (и ненависть) людей, стала Юпитер — самозародившийся искусственный интеллект, захвативший верховную власть на Амои, подчинив себе и людей, и элиту. К тому времени, основанная на повсеместном использовании искусственного интеллекта мировая сеть охватывала всю галактику, и люди уже не представляли себе жизни без неё. Возможность того, что в любой момент и этот их рукотворный монстр может сойти с ума, обрести некое подобие самосознания и, взяв на себя роль «Творца», перейти к агрессии. Может пустить органические существа на утилизацию, как тупиковую ветвь эволюции, заменяя их на своих послушных детей-дроидов — сформировала общую идеологию страха. Следовательно, и страха перед Амои — как перед возможным источником заразы. Никто не хотел вляпаться в подобное, пытаясь захватить захудалую, нищую, провинциальную планетку — кто знает, в кого начнёт стрелять привезённая «умная» техника в этом свихнувшемся мире электронных богинь, гениев из пробирки и живых роботов? Как именно и до каких пределов распространяется власть Юпитер и её непостижимых искусственных детей? Своих тайн Танагура не раскрывала никому. А неизвестность пугает. Федерация не решилась на нападение. Так Синдикат выиграл время, которое использовал с элитной эффективностью.       Далее, с ювелирно выверенной подачи Маркуса, сумевшего точно просчитать ожидаемую реакцию людей в виде термоядерного коктейля из восхищения, преклонения, вожделения, жадности и страха, Вселенная узнала о Рауле Аме. Гении-биотехнологе, златокудром рукотворном чуде, гордо вставшем вровень с их выдуманными богами. Нет, неоспоримо превзошедшем жалкие местные недочудеса! Добившемся всестороннего контроля над бытиём, отрицать или замолчать который оказалось невозможно. Ведь результаты каждый, достаточно богатый человек мог купить и пощупать собственными руками. Ам мог манипулировать самой жизнью, создавая тела, правя мозг, личность, воспоминания. Невероятные технологии Амои, выросшие из исследований «Бездны», оказались способны излечивать любые болезни, или, наоборот, обрушить на миры проклятье вирусной пандемии, от которой не спрячешься, не откупишься, которую не разжалобишь слезами и мольбами, как и бесстрастную, бездушную амойскую элиту.       Грязные человеческие обезьяны отчаянно хотели жить. Жить, жрать и трахаться. Гораздо больше, чем воевать, невесть зачем, без единого шанса на победу и лёгкую добычу. Больше, чем напрячь ленивые беспородные мозги, чтобы хоть попытаться догнать в исследованиях блистательных детей Юпитер. Нет, им проще оказалось шпионить и пытаться своровать у нас то, что плохо лежит. Они обнаружили свой проигрыш в даже не начатой партии, окончательно отказавшись от явно самоубийственной идеи открытого нападения на систему Глан. Что, впрочем, не мешало федералам, словно гиенам, кружить вокруг, дожидаясь мгновения слабости или утери бдительности. Чему пример — организованное ими потом тайно кересское восстание полукровок.       Победу следовало закрепить. Стало ясно, что одного лишь чужого страха недостаточно для поддержания незыблемости завоёванного статуса, к тому же, не следовало забывать о живущих на Амои людях, которых требовалось кормить. Для этого были нужны политические союзы, налаженная торговля, немалые деньги. Для продолжения исследований требовалось наличие легальной возможности приобретения редких инопланетных специалистов, патентов, оборудования, материалов. Так что Синдикат, снижая градус нарочно созданной напряжённости, ослабляя режим жёсткой изоляции, хладнокровно декларировал независимость и нейтралитет таинственной, опасной и порочно-притягательной Амои. Церемонно пригласив послов Федерации и независимых миров для налаживания деловых и политических связей. А приехавшим подарил первых пэтов. Восхитительных живых кукол, которые были созданы для секса, и ни для чего больше. Чудесные послушные игрушки, всегда готовые ублажать владельца идеальные партнёры, с которыми можно было безнаказанно сделать всё, что угодно, а потом купить новых.       Синдикат раскрыл для состоятельных высокопоставленных людей двери в уникальные медицинские клиники, обещающие восстановление здоровья и красоты. А в перерывах между эксклюзивными процедурами — предложил любые развлечения Мидаса, города греха. Воплощения Шангри-Ла, поднимающего полы своего яркого кимоно и совращающего с распутным смехом. Всё в его пределах служило единственной цели — доставить удовольствие смертной плоти. Казино, бары, бордели — любое развлечение. Бездумные жестокость, похоть, азарт, самые тайные, самые извращённые желания — и возможность их безнаказанно осуществить. Люди не устояли. Никто. Амои получила всё, чего хотела.       Мы достигли авантюрной цели наших «родителей» — создать прототип независимой метрополии, не связанной политическими и религиозными табу, повысить человеческий интеллект и способствовать всеобщему процветанию. И нам стало особо не к чему стремиться. Дальше предстояла тяжёлая, ежедневная, рутинная работа.       Удовлетворяя два основных древних человеческих инстинкта из трёх — самосохранения и размножения — пользуясь кнутом и пряником, мы аккуратно посадили своих врагов, как безмозглых питомцев, на прочный поводок, сплетённый из стальных тросов их собственных неконтролируемых страстей и пороков. Выдрессировали. И потеряли к ним интерес. Так нашим уделом стало одиночество. Оборотная сторона добытой свободы. Не в силах ничего изменить, мы смирились.       Стали ли мы счастливыми? Нет. «Обладание всякого рода благами — это ещё не всё. Получать наслаждение от обладания ими — вот в чём состоит счастье» — писал некий, давно забытый людьми Бомарше. Потеряли ли его слова от забытости актуальность? Ни в коем случае. Став, фактически, богами Амои, обладая всеми возможными и невозможными чудесами Вселенной — стоило только пожелать, создавая их собственноручно, мы не умели и не могли насладиться обретённым. Но продолжали искать возможность. И я её нашёл. Его нашёл. И спрятал. На виду у всех. Вот этот долг мне никогда братьям не выплатить, хотя… Посмотрим. Игра же не окончена? Ведь смерть — это, как оказалось, такая мелочь перед волей Блонди.       Скрываться мне пришлось и потом. Именно умение сразу видеть решение проблемы стало и моим козырем, и моим проклятием, ведь чтобы понять кого-то, надо понимать, как он думает, что он чувствует. Его цепочку рассуждений. Причины и следствия. А у меня никто не мог воссоздать то, чего, в общем, и не было. Была задача — и было её наилучшее решение. Всё. Зато так мной достигались невероятная эффективность и быстродействие, что было незаменимо при моей работе. Что ж, статус Блонди и Главы Синдиката позволял мне никому ничего не объяснять, если я этого не хотел. Нет, сам я всегда мог «развернуть» в мельчайших подробностях спрессованную в точку последовательность своих умозаключений, при желании. Которого, ожидаемо, не возникало. Нам постоянно ни на что не хватало времени… Это теперь его у меня достаточно, чтобы потратить часть на неспешные размышления и почти пошаговые воспоминания. Сентиментальные «прогулки по лабиринту памяти». Странно, зачем эти мысли возникают? И почему я им не противлюсь, даже если они причиняют мне боль? Или так я подвожу итог прошлому, освобождаясь от его груза для настоящего и будущего? Быть может.       Увы, эта моя особенность — мгновенно находить непросчитываемые ничьей другой логикой, неожиданные, но неизменно наилучшие решения самых сложных проблем — сделала меня не только для людей, но и для остальных элитаров непонятным, непредсказуемым, опасным. Я, порой, подозревал, что постоянное пристальное внимание Рауля ко мне было не его дружеской инициативой, а общим негласным решением Синдиката для незаметного контроля надо мной. Или это паранойя? Ведь мы, в действительности, все были гениальными, каждый по-своему, и совершенно разными, кто бы что про нас ни думал. В убогие человеческие шаблоны хоть идеалов, хоть чудовищ мы не вписывались никогда. Ни один. И не пытались «вписать» друг друга. Даже классификацию Норам, с человеческой точки зрения загонявшую нас в жесточайшие рамки, мы, на самом деле, сами использовали сугубо для утилитарной цели — подбора наилучшего места самореализации для каждого представителя элиты. Мозг дзинкотая, как и любого живого существа, с годами, неизбежно, развивался, меняя свой уровень, возможности, склонности и потребности в ту или иную сторону. И проведя очередное контрольное тестирование, изготовить ему новое тело соответствующего класса (исключая Блонди, естественно), подобрать наиболее подходящую должность оказывалось наилучшим вариантом. Так каждый сразу видел, с кем имеет дело, и никого не приходилось мучить, вынуждая выдавать блестящие результаты в том, к чему не было ни способностей, ни интереса. Таков тупиковый человеческий путь развития, но их были квинтиллиарды, и успеха достигал если не один, так другой, тысячный, миллионный — безразлично, прогресс не остановишь. А нас, дзинкотаев, слишком мало, ничтожно мало в масштабах Вселенной, несмотря на все многолетние усилия Департамента Ама. Создать генетически-совершенный мозг, наномодифицировать его, спроектировать, сотворить уникальное, идеальной красоты искусственное тело, оснащённое всевозможными сверхспособностями — давно уже просто, технологии отработаны до мелочей. Но вырастить умную, преданную, инициативную, полноценную личность — каждый раз задача с произвольным количеством неизвестных. С непредсказуемым финалом, несмотря на все наши успехи в нейрокоррекции. Поэтому совершенным и максимально эффективным должен был быть каждый. И каждый строго на своём месте.       Теперь мне предложено спасти целый мир в одиночку, без помощи Юпитер и братьев. Достойный вызов. Потрясающая игра с призом, от которого невозможно отказаться — просто в моих собственных лучших традициях! Но в любой игре, например, в так любимых Раулем шахматах, игроку необходимы фигуры. Или фишки. Или карты. Или бильярдные шары. Те марионетки, что, повинуясь воле кукловода, ходят и жертвуют собой для развлечения играющих. Значит, придётся набирать себе команду на месте. Что ж, поищу, может, кто из здешних смесков и сгодится, в итоге, на что-то. Полукровки иногда умеют удивлять. Но пока — спать.       Приняв такое решение, целенаправленно воздействуя на определённые нервные центры мозга, я погрузил своё истощённое перегрузкой, травмами и экстренным расходом энергетических ресурсов тело в глубокий восьмичасовой восстановительный сон. Оставив «на дежурстве» пару периферийных потоков мышления, чтобы они за это время в первом приближении рассортировали свалившиеся на меня знания в удобные для дальнейшего изучения группы. Получив к пробуждению итог, что полученное — крошечная часть неохватного целого. Если продолжать использовать компьютерные аналогии, то мне достался архив одного из бесчисленных «серверов» местного магического «галанета». Ожидаемо, там хватало всякого обрывочного хлама, но и полезные вещи тоже нашлись.       Пробуждение получилось противоречивым. Завораживал контраст между звонким, суетливым солнечным утром за окнами и сумеречной тишиной комнаты, облепившей меня как мокрая простыня, между энергией, кипящей внутри от предвкушения предстоящих открытий и дел, и слабой, больной, смертной оболочкой. Ничего, справлюсь, например, говорить я уже снова мог. Прислушавшись, убедился, что остался один. А память подсказала — мои «няньки» ночевали со мной, уйдя вот только что, перед тем отключив ненужную больше аппаратуру и сняв капельницы. Отлично, мне как раз не помешает, не отвлекаясь на расспросы, спокойно изучить произошедшее.       Уже привычно проигнорировав захлёстывающую разум боль и бегло просмотрев результат предварительной сортировки добытого, я с удовлетворением обнаружил привычно помеченную красным кодом высшего приоритета «Зеро» найденную возможность запуска автовосстановления м-сети эгрегора, с необходимостью незначительного текущего контроля за ходом процесса и личного вмешательства лишь в особо сложных случаях. Под решение исключительно этой задачи выделил сразу пару взаимоконтролирующих потоков мышления, не откладывая дело на потом. Ведь каждый восстановленный участок, каждый обнаруженный и вскрытый архив приближали меня к цели — выполнению клятвы, данной Раиа, и моей свободе от обязательств.       Вторым важным результатом прошедших вечера и ночи стал свободный доступ к м-энергии, к которой я так легко «подключился» после знакомства с демиургом и которую никак не мог «нащупать» потом, после произведённой модификации тела, сбившей к Рагону дарёную энергетику. Теперь я всегда находился «в сети», вплетясь всем существом в никому не видимые и неощутимые магические линии Эльтарны. А ещё понял — те цветные клубки, что я видел в теле Габи — это были зачатки её собственного внутреннего магического источника. Просто он был очень-очень мал, совершенно не оформлен из-за отсутствия обучения, в итоге — непригоден для использования, как валяющийся под ногами, спутанный моток проводов. Для любого непосвящённого — только бессмысленный мусор. Но то, что внешне выглядело как то ли благословляющий, то ли благодарный поцелуй Раиа, «размотало» эти потенциально полезные «м-провода», подключило их к местному эгрегору, запитывая накопившей за тысячелетия, невостребованной никем энергией, щедро выстроив из них действующую систему, которой я и начал бездумно пользоваться, пока, по незнанию, не погубил. И которую буду вынужден теперь заново отстроить самостоятельно, два раза подобных подарков не бывает. Мой колоссальный промах. Просмотреть столь очевидную подсказку! Суметь надо было. Оправдывают меня немного в собственных глазах только невменяемое состояние после вселения в живое тело, последовавший за этим селевым потоком калейдоскоп событий и полное невежество в предмете. Впрочем, я не жалею, так вышло гораздо интереснее, чем получить уже готовенькое, но чужое и малопонятное.       Ночной анализ вчерашних, скачанных у «кристального фурнитурчика» данных показал, что архитектура системы, идентифицированной мной, условно, как «снежинка», оказалась намного сложнее, чем я полагал вначале. В ней раньше были плотно завязаны друг на друга энергетика мира и его изначальных магических детей-драконов, существовавших когда-то на самом деле. Поэтому, когда древние ящеры-маги ушли по своим делам, бросив родину, словно змеи «выползок» — перелинявшую старую кожу — «обесточенная» система рухнула, погребя под обломками случайных свидетелей вместе с южным материком. Бывает. Так вот, м-источником был не только тот, что претенциозно назывался с заглавной буквы и находился в святилище Феалоче на вершине горы Хелькаран, но им был каждый дракон. Каждый. Чем больше становилось летающих монстров — тем больше вырабатывалось ими магической силы, обогащая, развивая магию всего мира в целом. А когда они дружно эмигрировали — система коллапсировала, словно оставленный без присмотра ядерный реактор, у которого выдрали блок управления.       Самым любопытным открытием оказалась энергетическая суть этих древних легендарных существ, которую мне удалось более-менее вычислить по найденным фрагментам — они были универсалами! И «источниками», пусть и слабыми, если брать каждого в отдельности. И «приёмниками», так как могли брать и накапливать во внутренних резервах-аккумуляторах магию из силовых линий мира — оказалось, это так официально называются те самые световые нити, что я вчера нащупал и прибрал к рукам (во всех смыслах). И «трансформаторами» — удачно пошутил, сам не ожидал! — пропускавшими запасённую магию через свои м-каналы, фильтруя, модифицируя по своему желанию и возможностям, высвобождавшими её уже в виде оформленных заклинаний и прочих чудес. Такие вот мастера на все руки. Лапы. Крылья. Да, и хвост! Посмеиваясь, я искренне жалел, что информации по «императорам» и «якорям» никакой не отыскалось. Кто это были, чем они отличались от прочих чешуйчатых рептилий-чудотворцев, чем занимались — пока оставалось загадкой.       Зато теперь стало понятно отчаяние Раиа и его готовность щедро, не торгуясь, заплатить за запрошенные услуги. Если я верно воссоздал расклад, то изначально на Эльтарне существовал симбиоз мировой магической силы и драконов — магических существ, которые ею управляли. И создавали, и потребляли, и изменяли, формируя непрерывный круговорот магии в природе. Пока не ушли. Куда? Зачем? Почему им тут спокойно не жилось — предстоит разбираться дальше. Но оставшись без разумного контролирующего симбионта, сырая природная магия сдохла, как тело, лишившееся головы. И надежды на её самостоятельный приход в норму не существует. Такой возможности вообще не было заложено в эту систему изначально. Так аэрокар не полетит без двигателя и водителя, сколько не жди и не заряжай в него «топливо». А когда умерла магия, составлявшая существенную часть этого мира, закономерно, начал гибнуть сам мир. Сколько-то он ещё продержался по инерции на старых запасах, но… Это не могло длиться вечно. Почему же демиург проглядел? Почему не запретил уход своих созданий? Не пресёк? Не может ли подобное повториться, уничтожая результаты уже моих усилий? Почему он не создал драконов ещё раз, тем более, опыт есть? Или сам не вернул предателей домой? Позже, я буду разбираться с этим позже. Сейчас важнее притормозить процесс разрушения или ещё лучше — обратить его вспять, выигрывая бесценное время.       Глубина данной «засады» откровенно напрягала. Да, я восстановил и запустил кусочек системы, подключившись к ней, но мне, наверняка, не удастся в одиночку «починить» и вытянуть на прежний уровень функционирования такую причудливую махину, заставив её снова автономно заработать, как положено. Позарез будут нужны рагоновы драконы-управленцы, местная магическая элита, только где мне их взять?! Попытаться отыскать беглецов? Так я — не Орфей и не Жильбер. Тем более, если они ушли в другой мир. И не Хайне, знавший всё о космосе. Я по нему без шаттла, которых здесь ещё не изобрели, ходить не умею, не антис (4). А сколько может занять «изобретение» космических кораблей, их постройка и обыск всех планет подряд — да даже вечности на такое не хватит. Тогда как время Эльтарны, если верить Раиа, истекает. Разыскать на Хиармене генматериал и налепить новых чудо-зверей? И не Ам я тоже. Одних лишь копий отдельных его архивов для подобного недостаточно, нужны и оборудование, и фундаментальные знания, и главное — научный гений генетика-биотехнолога. Я же — управленец, дипломат и финансист, чья специализация — нестандартные победы в безнадёжных ситуациях. Игры в исключение.       Так какой же первый ход принесёт мне в финале бесспорную победу? Где взять нужные фигуры для, наконец, обозначившейся под ногами шахматной доски? Видимо, пришла пора бросить взгляд «со стола».       Задумчиво вывел мысленно перед собой начало легенды, оказавшейся вчера, неожиданно, весьма полезной, бегло перечитывая ещё раз высокопарные архаичные строки:       «В Империи Хиармен, занимавшей весь одноимённый южный материк, на вершине самой высокой горы Хелькаран, величественно вздымавшейся к небу рядом с блистательной столицей, носившей романтичное название Орекондо, надёжно спрятанное в зубцах её ледяной короны, таилось святилище Феалоче. Именно туда поднимался каждый ашш-джант, когда считал себя способным пройти традиционное испытание Источника для установления связи со своей стихией… Если будущий дракон проходил испытание, раскрывая душу миру, принимался им в сыновья и обретал третий истинный облик, свою боевую крылатую ипостась, то считался, наконец, достигшим второго совершеннолетия. Озарялись тогда горы и улицы драконьей столицы полыханием лент и озёр небесных огней, беззвучно расстилавшихся призрачными разноцветными узорами до самого горизонта, торжественно празднуя его рождение».       Ну, и как это перевести с пафосного на человеческий? Где тут затаилась подсказка? Поищем. Ведь кто ищет — тот всегда найдёт.       Итак, сразу драконами не рождались. Дракон — это «третий истинный облик» одной из магических рас, который надо было ещё суметь получить, что далеко не каждому удавалось. А значит, имелись ещё два, «базовых» так сказать, и я уже знаю по прочим легендам какие: «малая форма», совпадающая с человеческой, и «ашш-джант». С «малой» более-менее ясно, человек он и есть человек, но что имеется в виду под странным шипяще-звонким словом? Итак, если третья форма — «истинная и боевая» — крылатая, то у ашш-джант, соответственно, крыльев не было, иначе нет никакого смысла на этом заострять внимание. Кстати, вот ещё подтверждение: «…их дети, юные и бескрылые…» Зато, судя по легенде «Облачное озеро», в ней у данных разумных имелась чешуя того же цвета, что и в боевой форме, к тому же, она, почему-то, считалась «позорной».       Если беспристрастно оценить ситуацию, получается, ашш-джант — это такая личинка дракона. Полноценными же «сыновьями Эльтарны» они становились после «установления связи со своей стихией», то есть, магией эти юнцы тоже не владели. В легенде так и сказано дальше: «Ведь оставляли они здесь не только дом, друзей и воспоминания, но и детей своих малых, неразумных — ашш-джант, которых не могли взять с собой, ведь не было у них магии, чтобы пройти незримыми дорогами Вселенной». Действительно, кошмар, за что ни возьмись — ничего нет. Пустышка. Хилый бесполезный зародыш. А если он, в итоге, не сумел вырасти, развиться, так и оставшись ничем — несмываемый позор. Да, теперь понимаю, почему драконы ненавидели этот облик и принимали его, только если вынужденно, как случайно обнажённый эльфом на императорском балу изумрудный ис Эмрашт. Добровольно отказаться от подтверждения собственного главного достижения, от статуса, крыльев и магии, вернуться, пусть и только внешне, в зачаточное состояние недоразвитого слабака на глазах всего двора и правящей семьи — это невероятно унизительно. Поразительно, что вспыльчивый дракон сумел сдержаться и не убил оскорбителя на месте, хотя того мог защитить дипломатический статус помощника посла… Ладно, сейчас речь не об этом.       Своим человеческим же обликом они, явно, пользовались часто, ведь жить в «малой форме», по крайней мере в городах, должно быть, было несравнимо удобнее и логичнее, чем пытаться огромную чешуйчатую тушу без потерь для здоровья и гордости переместить, прокормить или впихнуть под крышу. «…он был исключительно сильным магом и в боевой форме в зале не поместился бы, даже передавив остальных гостей» — так описан ис Эмрашт в легенде. То есть, дракон — это была хищная, бронированная, крылатая зверюга размером с бальный зал дворца? Впечатляет. К тому же, отсюда следует, что чем сильнее маг — тем крупнее его звериный облик. Это может стать существенной проблемой в повседневной жизни, мне ли не знать. Нам, элите, тоже было сложно за пределами Танагуры с нашими габаритами. В дверях приходилось постоянно нагибаться, чтобы не снести лбом притолоку, а «крыльями» силового щита на и без того широких плечах — стараться не зацепить косяки дверных проёмов, рассчитанных на размеры обычных людей. Аэрокары — только под заказ, в стандартные мы не помещались, поэтому на выездах пользовались лимузинами. Помимо привычного обозначения высокого статуса пассажира там ноги не затекали, и голова в потолок не упиралась. Номера в гостиницах, шаттлах и так далее — исключительно VIP, со спецразмерами и кроватей, и кресел. Одежда только своя и всегда с собой. Хорошо, что положение и богатство позволяли нам иметь всё, что угодно и где угодно.       Ладно, вернёмся к нашим баранам, то есть, драконам. Что ж за идея робко промелькнула по краю размышлений? Я попытался привычно сжать пальцами переносицу, сосредотачиваясь, ловя вёрткую заразу за скользкий хвост — дурацкая неистребимая привычка, позволяемая себе крайне редко из-за её откровенной человечности, разрушающей бесстрастную величественную маску Айсмена. А руки-то и не согнулись из-за намотанных на них бинтов… Р-р-ррр, зачем уж так-то?! Нельзя было как-то без фанатизма меня перевязать? Как младенца спеленали!..       Наруходо!!!(5) Я вздрогнул. Вот же оно! Дети! Драконьи дети… Торжествуя, скомкал в пальцах тонкий, скользкий вишнёвый шёлк постели, будто собирался выжать из него сок. Да-а-ааа! Вы — моё победоносное исключение! Вы — мой выход на свободу! «Личинки драконов», ашш-джант, оставшиеся здесь, потому что родители вас не смогли забрать с собой, отправляясь к Рагону в задницу. Вот кто мне нужен!       «Старшие ушли, а их дети, юные и бескрылые, оказались обречены… Величайшая цивилизация Эльтарны погибла в считанные дни…» — что бы там ни произошло, но не могло такого быть, чтобы не выжил ни один представитель целой расы. Понятия не имею, сколько жили драконы, не достигшие второго совершеннолетия, якобы дарующего им бессмертие, и как размножались, но детей у них хватало: «…несмотря на множество юных потомков, немногочисленна была раса крылатых и бессмертных детей Эльтарны». Даже на частично затонувшем Хиармене, в горах, ставших теперь островами, кто-то мог уцелеть, а ведь они, наверняка, путешествовали по миру и в роковой момент могли оказаться, где угодно. Или слабых, никчёмных юнцов одних с материка старшие заботливо не выпускали? Так их, попробуй, удержи. Я помню, как ругался Гриффин на изобретательных, запредельно наглых космических «зайцев», обычно, подростков, рвавшихся кто — к нам, в «Кварталы Удовольствий» Мидаса, кто — прочь с Амои, в тщетной надежде добиться успеха в обманчиво-радушной Федерации. И сколько сил и средств у него уходило на постоянное совершенствование систем безопасности и таможенного контроля единственного гражданского пассажирского космопорта. Эти изобретательные вредители куда только не ныкались, ломая оборудование, пачкая техотделения и контейнеры с багажом своими размазанными при некомпенсируемых там перегрузках трупами, пугая обносками состоятельных пассажиров. Грузовые гражданские космопорты на Амои работали в автоматическом режиме, исключавшем присутствие людей, там вполне хватало дроидов и пары Рубинов-руководителей для дистанционного контроля. На обслуживаемых ими грузовых шаттлах атмосфера с гравитацией экономно не поддерживались, стояли стандартные автопилоты, о чём все знали. С военными — вотчиной Саласа — таких проблем, тем более, никогда не наблюдалось — туда сунуться самоубийц как-то ни разу не нашлось, включая обычно вездесущих шпионов Федерации, хотя Хайне не отказался бы от подобного развлечения — охоты на живую, сопротивляющуюся дичь.       Жаль, неизвестно, как раньше было выстроено транспортное сообщение между местными материками, и где были «слабые» места. Но почему ашш-джант или повзрослевшие с тех пор до драконов разумные ни разу не объявились за столько времени? Вымерли всё-таки? Выродились без Источника, дававшего им доступ к магии, третьему облику и долгой жизни? Но я ведь вполне обошёлся при включении в эгрегор и без него. Хм, впрочем, сравнивать кого-либо, даже драконов, с Блонди, пусть даже мне помог местный демиург… Скрываются? Вариантов множество, увы, актуальной информации — ноль. Древние «серверы» мне тут не помощники, сколько бы штук я ни взломал.       Что ж, теперь ясно, куда двигаться дальше. Придётся найти этих потерянных детей или их потомков, разыскать и восстановить им «священный Источник», если это в принципе осуществимо, если нет — создать новый, провести их через испытание второго совершеннолетия, снова встраивая в систему, как меня встроил Раиа — и я выиграл! Дальше пусть упираются сами. Но для столь дальнего путешествия, для покорения самых труднодоступных уголков скалистых южных островов, судя по имеющейся информации, заселённых сейчас одичалым хищным сбродом, мне потребуются здоровье, сила и деньги. А ещё надёжный корабль и послушная команда. Два последних пункта для меня придётся организовать Рики. Подбор охраны, думаю, также можно будет ему доверить, специализация и связи полукровки явно позволяют выбрать лучшее. К тому же, он её и возглавит, ведь отлично умеет управлять людьми, подчинять, завоёвывать преданность, что было ясно ещё на примере кересских «Бизонов», так и не забывших своего вожака за три долгих года его отсутствия. Умудрившихся явиться за ним в Апатию, невзирая ни на какие трудности. Такая верность вызывала уважение, пусть и где-то о-очень глубоко в душе.       Зато приемлемое для поездки здоровье — моя забота и прямая обязанность Клемента. Придётся потрудиться.       Снова получив свободный доступ к энергии мира, я, в ожидании утреннего туалета и завтрака, вплотную занялся собственным телом. Активировав соединение с воздушной м-сетью, порадовался достигнутому прогрессу — усилий на этот раз не потребовалось. Стоило мысленно назвать код, и я легко смог запустить ту самую, предусмотрительно разработанную вчера «про запас» модификацию печени, чтобы больше мне не рвало психику в клочья экстремальной химией. А на обнаруженные прочие «узкие» места навешал тревожных маячков-модификаторов с прописанными диапазонами нормы, чьи схемы плетения-кодирования я «скачал» из распотрошённого архива лилового «хрусталя», откорректировав их попутно под собственную специфику. Хватит. Самоконтроль и самообладание — краеугольные камни характера любого элитара, тем более, высшего класса — Блонди. Биохимия теперь будет корректироваться автоматически в нужную сторону, постепенно перестраиваться, приближаясь к эталону, а вспышки эмоций подавляться относительно легко. Какие-либо спонтанно возникающие чувства не должны мешать эффективному исполнению моих обязанностей.       Поневоле задумался над решением вчерашней проблемы взаимодействия эгрегора, мозга и тела. Как бы научиться изолировать одно от другого, чтобы в дальнейшем, на сеансах глубокого слияния, когда сознание отключается, не калечиться и не пугать окружающих спецэффектами? Поставил мысленно пометку сегодня же разобраться. Тем более, что открывшаяся в м-модели свежего скана тела безрадостная картина новых повреждений повергала в откровенное уныние. Как теперь двигаться? Сдохнуть же от боли хочется, даже когда не шевелюсь! Может, попытаться срастить раны, как я делал раньше? Но в этот раз мягкие ткани отказались подчиняться, отторгая приложенные усилия. Пришлось отступить, временно ограничившись блокировкой нервных окончаний у самых болезненных участков. И левая сторона итак израненного лица за ночь «поплыла», онемев, как при инсульте — о возможности чего-то подобного Клемент меня вчера предупреждал. Глаз почти закрылся, уголок рта опустился. Отвратительно, но закономерно. За левую сторону отвечает правое полушарие, ответственное за эмоции, которое не справилось с перегрузкой. К сожалению, я так мало пока узнал, что даже себе самому помочь почти ничем не могу. Вывод — придётся постоянно носить маску, терпеть и спешно учиться дальше. Жаловаться мне не на что, ведь никто курорта не обещал, я бы в него всё равно не поверил.       Так как явно было пора вставать и завтракать, о чём недвусмысленно намекнул желудок, вынужденно оставшийся вчера без ужина (помимо плюсов в наличии живого тела, оказывается, есть и минусы — постоянно хочется есть, никакой автономности), перевёл внимание с себя на окружающий мир, окинув изучающим «взглядом» свою комнату, размышляя, удастся ли сегодня, не смотря ни на что, устроиться сидя. Надоело лежать.       Она, включая все предметы в ней, на этот раз проявилась вполне отчётливо, площадь покрытия картинки за счёт продолжившей ночью восстанавливаться и активироваться сети значительно увеличилась, достигая до противоположной стены. Пришлось только повозиться с настройкой, чтобы отрегулировать видимость нитей, иначе перед глазами постоянно висело похожее на газ или плотное кружево полотно, полупрозрачное, но очень искажающее восприятие. Поэтому я задал видимость для тех из нитей, которые чего-нибудь касались, образуя такую своеобразную контрольную сеть. А остальным позволил визуально слиться с воздухом. В результате, вошедший в двери комнаты человек выглядел для меня неровным контуром из очерчивающих его, пульсирующих в пространстве серебристых линий с добавлением цветных оттенков в местах соприкосновения с телом. Как интересно! Результаты такого считывания Дарира удачно накладывались на данные предыдущего м-сканирования вручную и на мой личный опыт по перестройке тела. Так что к концу обязательных утренних процедур, совместившихся с долгим отмыванием моих волос от засохшей крови и разматыванием с меня километров бинтов, не меньше (их бы добросовестность да в полезное русло! Кстати, займусь), алгоритм восстановления его половых органов был полностью готов. Оставалось дождаться «материалов» для работы. И я смогу, наконец-то, привычно развлечься наблюдением за сексуальными играми до возвращения к ноге моего любимого дикаря.       — Дарир, я недоволен. Ты или мало, или редко ешь и, вместо прибавки — потерял в весе. Тебе хочется растянуть наказание? Или ужесточить его?       Я, не оборачиваясь, внимательно наблюдал за осторожно расчёсывавшим меня фурнитуром по висящей перед лицом маленькой, явно видимой одному мне 3D-проекции, отображавшей активированный участок м-сети и попадавшие в него объекты. Сети, медленно, но верно, заполнявшей в реальности вновь светящимися линиями уже и ванную комнату. Чувствую себя пауком в плавно разрастающейся паутине.       — Я могу милостиво пойти навстречу твоему желанию. Так как?       — Как вы прикажете, господин, — автоматически склонился фурнитур, опуская руки по швам, чтобы не дёрнуть ненароком за доверенные волосы. Отвечая вернувшимся после наказания, отработанно-невозмутимым тоном, при этом его контур в проекции отчётливо налился багровым оттенком. Страх? Гнев? Возмущение? Сопротивление? Непонятно, но явно какая-то эмоция. — Я выполню любое ваше желание.       — Моё желание — получить ответ на заданные вопросы, — вкрадчиво угрожаю, почти не меняя ровного тона. Так, чуть блеснув металлом на краю интонации. Но он — опытный, поймёт всё прекрасно. Вот, уловил, добавился серовато-синий. Тревога? Стыд? Вина? Раскаяние? Что?       — Прошу прощения за доставленное беспокойство, Ясон-сама, — сама покорность! Где она была, когда ты решил меня ослушаться, Дарир? Когда нагло молчал о важнейшей информации?! — и не хотел бы менять назначенное вами наказание, каким бы оно ни было. Впредь буду внимательнее следить за своим рационом и весом в соответствии с вашим пожеланием.       — Хорошо, дам тебе ещё одну, последнюю попытку, — я не видел смысла мучить его зря, моё наказание выйдет гораздо интереснее, если предатель будет живо реагировать на соблазны, сопротивляясь им, а не безразлично изображать замученный труп. — Но если снова не справишься — снисхождения не жди.       — Благодарю, господин.       Вот как, цвет побледнел и стал отливать зеленоватым. Успокоился? За этим стоит понаблюдать, чтобы суметь воспользоваться в нужный момент.       — Вы позволите подать завтрак?       — Подавай. На стол. А после жду Клемента. Урок этикета для него я не отменял.       Вспомнив, что сам опять потерял в весе, добавил:       — Кстати, дополни мой распорядок дня ещё вторым завтраком и перекусом между обедом и ужином. Что-нибудь сытное, но лёгкое.       — Слушаюсь, Ясон-сама. Позвольте откланяться.       Медленно ощипывая гроздь шикарного сладкого винограда без косточек, розового — потому что при прикосновении к нему мне «виделась» чаша, подаренная очередным послом с Садора, гаммы Лебедя, из «священного» полупрозрачного розового кварца и золота (6) — я, удобно сидя в кресле у окна, наслаждался каждым мигом, звуком, вкусом, запахом и ощущением этого ясного утра. После слияния с эгрегором Эльтарны не только вернувшимися ко мне, но многократно усилившимися. Вот пальцы обхватывают крупную продолговатую ягоду в плотной рельефной кисти, лежащей в удобной глубокой тарелке на коленях. Вот они чуть прокручивают прохладный гладкий плод, как ласкаемый сосок. Но за этим лакомством мне не требуется нагибаться. Его достаточно, чуть рванув, с едва слышным треском высвободить из плена родительницы-ветки, чтобы поднести к лицу, вдыхая густой, зрелый мускатный аромат. Соскользнувший к локтю невесомый шёлк рукава утреннего халата оглаживает гиперчувствительную кожу предплечья, вызывая мурашки. Странное, незнакомое ощущение. Я даже потрогал их пальцами, пытаясь понять — почему? Ведь не холодно. Уверен, в записях у Ра есть самое полное научное объяснение этой инстинктивной физиологической реакции, но… Зачем? Мне достаточно понимать главное — просто я живой. Живой. Это всё и объясняет.       Насытившись пьянящим благоуханием, я кладу ягоду в рот и катаю её на языке, наслаждаясь этой гладкостью, прохладой, пока неясным, манящим намёком на будущий вкус, даримым соком, по капле сочащимся из образовавшейся дырочки в кожице. Соком, который затопит меня, стоит только сильнее сжать зубы. Напоминая жестокие ласки твоих сосков, Рики — болезненное удовольствие, сводившее тебя с ума, делавшее послушным, легко вырывавшее желанные мне, покорные стоны и мольбы, дрожь и страсть из смуглого сильного тела. Форма и размер ягод походят на твои яички, мой чувствительный полукровка, если оттянуть сморщенную кожу мошонки до гладкости и блеска, бесцеремонно, пошло выставляя их напоказ, вгоняя моего невинного развратника в смущение и ярость, чтобы затем защекотать маленькие беззащитные шарики кончиком языка. Осторожно сжимая их пальцами, губами или прикусывая зубами, на грани боли разжигая твою опасливую похоть. Из узенькой дырочки на головке пережатого пэт-рингом члена так же сочилась по капле влага, как из виноградины, дразня меня, сводя с ума. Вынуждая втягивать каменно стоящую плоть в рот и сосать, добывая остальное. Раз за разом, выпивая тебя досуха, что бы ты ни врал, как бы ни выдирался. Потому что раздразненное сверхчувствительное тело, расцветавшее от малейшего моего касания, держало меня потом внутри мёртвой хваткой, подаваясь навстречу, сжимаясь вокруг в судорогах сумасшедшего оргазма и принимая глубже с каждым кругом, с каждым толчком, бесстыдно выдавая правду, как она есть. Ты хотел меня так же сильно, также самозабвенно, как я — тебя.       Интересно, каков ты был на вкус? Я не знаю. Зато знаю, что у самцов это сильно зависит от рациона. Дабы пэты не срывали вязки и пати своими капризами и перекошенными в отвращении мордочками, в Эос категорически были запрещены сигареты, острые и жареные блюда, дешёвый алкоголь, кофе, вообще, продукты с резким запахом, делавшие сперму питомцев горькой. Сверхчувствительная к ароматам элита соблюдение данных ограничений всецело поддерживала и жёстко контролировала. Чего мне стоило дать тебе, Рики, возможность курить, хоть изредка? Пусть и только в моих апартаментах. Придирчиво следя, чтобы запах табака не оставался на одежде и волосах — Орфей бы меня иначе затравил за очередные нарушения его бесценных правил. Правда, на крайний случай, была в запасе страховка-прикрытие — дымящий как вулкан Катце. А вот тебя — наказание моё — после этого нельзя было сразу выпускать в Салон. Приходилось запирать, чтобы остальные пэты не унюхали очередную запретную для них «привилегию» трущобного полукровки и не подняли ревнивый визг.       Зато всевозможные фрукты, натуральные соки, сладости, йогурты, зелень, морепродукты — редкие, привозные, скоропортящиеся, недоступные даже богачам из граждан — подавались питомцам регулярно. И как природные афродизиаки тоже. Мне так нравилось баловать тебя, мой пэт, теми изысками, каких ты не мог даже представить себе в своих беспросветных трущобах! Пусть ты и не ценил моей заботы, думаю, и не замечал её. Ведь тебе не с чем было сравнивать, так? Тебе в голову бы не пришло выспрашивать прочих питомцев, чем именно их кормят. А сам ты относился к еде просто: либо сыт, либо голоден. Это не мешало тебе обладать тонким вкусом, спустя время, научившись хорошо разбираться в деликатесах и элитном алкоголе.       Да, ты не задумывался о происходящем, мой тёмный демонёнок, поглощённый бессмысленным сопротивлением всему подряд без разбора. Но я видел результат в том, как ты вырос, какой идеальной, пропорциональной, гармонично развитой стала твоя фигура, только обещавшая это при нашей первой встрече. Из подобранного помойного кота всё же получился роскошный чёрный леопард. Самый красивый и необычайный пэт в Эос. Мой пэт. Мой Рики.       Вообще же, здоровая сперма должна быть сладко-солоноватая. Я теперь знаю, что это такое. Но с тобой, мой мальчик, никогда не бывало так, как должно быть. Не удивлюсь, если и тут ты отличился… Хочу тебя, Рики. Хочу. Всего тебя. Заласкать, зацеловать, залюбить, затрахать. Чтобы узнать, изучить, распробовать то, что не успел, что не мог. Когда же ты вернёшься, мой строптивец? Я так тебя жду… Вот только мне для воплощения нового витка твоего соблазнения надо сначала поправиться, иначе меня раздавят твои жалость и брезгливость. А значит, мне надо найти способ отслеживать тебя и твоё местонахождение, чтобы всё успеть вовремя. Но как мне это сделать, безвылазно сидя в четырёх стенах? Как? Не имея ни здоровья, ни людей, ни денег, ни привычных технологий.       «Всё, что ты сможешь придумать, вообразить, захотеть, приложив труд, фантазию и знания — получишь».       А, знаю. Как удобно уметь «запрыгивать на стол»…       В распахнутые окна проскальзывал тёплый ветерок, лаская лицо, шею, щекоча кожу в вырезе халата, играя с почти просохшими волосами, перекинутыми на грудь через правое плечо, чтобы не зажать их спиной, лишая самого себя остатков свободы передвижения — ведь привычно держать осанку строго прямой сил, увы, не было. В кресле я полулежал, это всё, что было мне сейчас доступно. Развлекаясь, я пытался контролировать воздушного шалуна, направляя сделать что-нибудь заметное не только по м-сети, которой я пока полностью не доверял, как источнику информации: раздуть шуршащую занавеску или потеребить с шелестом крупные цветы в напольной вазе. Он насмешливо ускользал, в ответ ластясь ко мне, нахально перебирая тяжёлые густые пряди, своевольничая, а я не хотел принуждать, применяя силу. Внезапно оказалось — это так приятно, когда твои волосы ерошат, а потом словно ласково расчёсывают невидимые тёплые руки, по собственному желанию невесомо разбирая, высушивая и выглаживая каждый волосок. Совершенно иное ощущение, чем от опасливых, выверенных движений царапающей кожу, грубой щётки фурнитура. Сменить, что ли, парикмахера? Тихо смеюсь. Представляю эту фееричную картину — вид со стороны. А что, мне нравится. Осталось уговорить ветер…       Зашкаливающая, такая непривычная сверхчувствительность живого тела обжигала нервы, азарт гнал по венам адреналин кипящей на перекатах рекой — её яркий образ сохранился в воспоминаниях Габи. Но мои предусмотрительно расставленные маяки-модификаторы отлавливали передоз и запускали фильтры, выравнивая настроение. Так что мне больше не грозило сорваться. Можно было продолжать спокойно сидеть и искать способ добровольно «приручить» ветер, заманить, заинтересовать игрой со мной, превращая в свою послушную необычайную игрушку, какой у меня никогда раньше не было. Может, это было наследием потревоженной памяти котёнка Габриэллы, но отчего-то сегодня нестерпимо хотелось игры не за приз, а ради самого процесса, чего никогда раньше за собой не замечал. Власть и величие, требования непременных побед так заморочили мне голову, что я не представлял, как может быть иначе. Зато знаю теперь. И в кончиках пальцев аж зудит от предвкушения прикосновения к неизведанному. Так мой организм желал снять пережитый накануне стресс? Или отвлечься от режущей на куски боли? Последствия внутренней перестройки? Безразлично. Очень хотелось поиграть. Развлекаться с только-только расчётливо построенным фурнитуром было бы дико. Рики, которого я бы с удовольствием поизводил и помучил, наслаждаясь бушующими искренними ответными реакциями бешеного полукровки, отсутствовал в пределах досягаемости. И в поисках увлекательной игрушки я обратил внимание на необычность поведения местной природы. Если мне вполне осознанно отзывался местный мир, и если пару раз как-то слишком разумно для атмосферного явления вёл себя ветер, то не получится ли его прибрать к рукам? Сделать своим невидимым питомцем, использовав для этого подчинённую вчера воздушную м-сеть вместе с самым обыкновенным коварством?       Очередная странная идея завладела моим вниманием, и я ею увлёкся, пользуясь маленькой передышкой после вкуснейшего завтрака, за который даже не пришлось сражаться. Видимо, всё ещё впереди. Тоже развлечение, если не относиться к происходящему всерьёз.       Фаршированные сыром горячие запечённые шампиньоны, крупно порезанный, сочный овощной салат с нежной моцареллой и оливковым маслом, горячая лепешка, начинённая вкуснейшим мясом со специями и политая соусом с зеленью (7), свежевыжатый манговый сок со льдом и мякотью — как же замечательно изучать всевозможные вкусы после стольких лет не-жизни! А самое приятное — надо мной теперь не было НИКОГО! Никого, кто бы указывал мне, как надо жить. В новом мире никто не контролировал, не оценивал каждый мой шаг, каждое слово, каждый взгляд, каждую мысль, не требовал ежедневных отчётов, докладов, успехов — никто, кроме меня самого. Эта свобода пьянила, хотелось всего и сразу, и мне стоило большого труда сдерживаться, чтобы не ринуться с головой в заманчивую разрушительную вседозволенность. Вместо этого, я старательно восстанавливал многолетнюю привычку «держать лицо» в любой ситуации, как бы ни было отвратительно или хорошо внутри и снаружи. Какие бы эмоции не рвались вовне. Это работало со смертоносной сутью Блонди, это безотказно выручало и теперь, с человеческими проблемами, с которыми мне лишь предстояло освоиться.       Я не был бы элитой элиты, если бы не сумел найти способ выключать, при необходимости, собственные затуманивающие разум страсти. Их можно отложить на потом, когда будет сделано дело, кроме тех, что связаны с Рики, конечно. С этим лохматым исключением из всего на свете мне пришлось вынужденно смириться, но пока моего строптивого чуда рядом нет, чтобы проверить надёжность выстраиваемого заново самоконтроля.       Так что я неспешно лакомился, ягода за ягодой, свежесорванным ранним виноградом, выращиваемым прямо в поместье, сорта — «Кишмиш Юпитер» (8) (название вызывало смешанные чувства), его звонко лопавшимися на зубах прохладными крупными плодами. Мечтал о том, как буду так же неспешно и неотвратимо ласкать возвращённого к ноге беглеца-полукровку: теперь, уже с первого хода победив Вселенную, даже если она сама пока об этом не подозревала, я был готов биться с ним за наше совместное будущее. За надежду встретить однажды снова немыслимый, зажигающий моё ко всему безразличное сердце, страстный, гордый взгляд Рики Дарка. Надежду разглядеть на дне немного раскосых адамантовых озёр горечь всепоглощающей любви ко мне и смирение со своей судьбой — быть моим. Как в том, самом последнем взгляде сквозь дым ядовитой Чёрной луны…       Искренне жалел, что, несомненно, прекрасное местное вино несовместимо с лекарствами и мне для дегустации недоступно, дразнил вертлявый сквознячок, подбирая к нему ключики, и наблюдал по проекции м-сети за суетящимся по хозяйству Дариром. А, про идущее фоном медленное, но непрерывное автовосстановление этой самой сети забыл, и про изучение данных м-сервера. М-да, Блонди без многопотокового мышления никуда. Так что это умение я восстановил у себя одним из самых первых, стоило себя осознать.       Оживлённая манера Дарира работать меня раздражала поначалу, когда я только взял его к себе. Раньше моя мебель, как и у любого Блонди, умело и старательно сливалась со стенами, чтобы не привлекать к себе чреватое неприятностями внимание элиты. Лучшая обслуга и охрана — те, присутствие которых вообще незаметно. Высший уровень профессионализма — когда домашние дела выполняются, словно сами собой, когда о цене обеспечения собственной безопасности ты и не подозреваешь.       Но спустя какое-то время я, вынужденно, признал, что миловидный, тихий, русоволосый и сероглазый паренёк привносил некий незнакомый раньше, едва уловимый оттенок тепла в мои пустынные эосские апартаменты своей искренней заботой о питомцах и повседневных мелочах. Это было запрещено и опасно, являлось самым бросающимся в глаза следствием его бракованности, но он безупречно справлялся со своими обязанностями в течение двух лет, и именно ему я решил поручить пойманного дикого полукровку, в расчёте, что такой фурнитур поймёт бешеного уличного мальчишку лучше. Что он быстрее сможет найти к нему подход для проведения должной дрессировки на соответствие правилам Эос, раз сам бесспорно сумел взять под контроль собственные недоискоренённые коррекцией эмоции. Обнаружив по видеонаблюдению, что запертому в золотую клетку, мающемуся от безделья Рики нравилось наблюдать за Дариром (хотя никаких отношений между ними так и не возникло из-за поистине демонической гордости полукровки и не меньшей, пусть и выражавшейся иначе, его подневольной «няньки»), я закрыл глаза на очевидную негодность фурнитура к занимаемой должности. Оставил всё, как есть, предусмотрительно максимально отдалив выбраковку от себя. Тот же этого, вроде бы, и не заметил, не в силах оторвать глаза от подопечного, как любой, сталкивавшийся с Рики. Но вместо следования срывающимся с цепи рассудка, первобытным инстинктам, как поступали эосские пэты — безмозглые животные в человеческом теле — более высокоорганизованный интеллектуально фурнитур под пристальными взглядами скучающего керессца неизменно сохранял достоинство. Хоть и робел, справедливо опасаясь мести этого буйного бойцового петуха, многократно, фактически, изнасилованного им по моему приказу. Мою безумную прихоть. Мою единственную слабость. И его ответственность. С которой он, в итоге, не справился. Могу ли Я утверждать, что справился с ним? Видимо, нет. Или да? Что считать успехом?       Вообще-то, первой ласточкой, привлёкшей моё пристальное внимание к изредка встречающимся необычным способностям полукровок, оказался Катце, залезший туда, куда ему было нельзя соваться — в базы данных Попечительского Центра «Гардиан». И он сам об этом прекрасно знал, но забрался всё равно. Рыжий любопытный кошак. Порой возникало ощущение, что у него в мозгу, как у элиты, чётко работает каждая клеточка. Катце-то, в отличие от Рики (благодаря удачной модификации?), всегда сохранял ясную голову и требуемую что от фурнитура, что от дилера бесстрастность. Он это доказал уже в юности своими неуловимыми, до микросекунды просчитанными взломами, поэтому ему я, ценящий людей за их способности, не обращая внимания на происхождение, которое никто не выбирает, нашёл лучшее применение, чем банально разобрать на органы. Потребовалось лишь раз напомнить зарвавшейся мебели о его настоящем месте в существующей иерархии, чтобы развитый мозг прочно усвоил урок. Один точный удар — и гениальный янтарноглазый полукровка безропотно пришёл к ноге.       Странно, в том, что касается воли и мозгов, казалось бы, сверхэмоциональному, неуравновешенному малолетке Рики с ним было не тягаться. Он с самого начала их знакомства безропотно признавал превосходство рыжего, заглядывал ему в рот, беспрекословно слушался, и ещё ниже должен был бы склониться перед совершенством Блонди. Но мне черноволосое чудовище не покорилось ни с какого удара ничем. Наоборот, любое насилие вгоняло его в состояние невменяемого бешенства, лишь усугубляя сопротивление, зато долгая, настойчивая, терпеливая ласка сводила с ума, лишала опоры, раскрывая то, что, раз увидев, я не показал больше никому. И никому не смог отдать. Мой.       Как же я ошибался, думая, что Дарк так отвратно ведёт себя от непроходимой трущобной глупости! Дурак бы не стал объектом восхищения опытных, циничных работников Чёрного рынка меньше чем за год, поднявшись от полукровки на побегушках до специалиста по межзвёздным транспортировкам. Не сумел бы стать воинственной, непревзойдённой легендой всегда грызущихся за каждую корку трущоб, властно придавившей их мохнатой лапой, тяжесть которой они помнили и спустя годы. Не смог бы пробудить человеческие чувства в моём искусственном сердце. Сердце дзинкотая. Моя бешеная, гордая, ночная химера, не признающая над собой ничьей власти. Открыто, в лицо ненавидящая, матерящая и презирающая даже Блонди всем Синдикатом, невзирая на жестокость грозящих за строптивость наказаний. Но почему-то сама, добровольно, вопреки приказу и инстинкту самосохранения, приползшая в мой погребальный костёр, чтобы склонить упрямую черноволосую голову на плечо. И разделить на двоих вечность.       А Катце тогда ушёл прочь. Не оглянувшись. Был ли он мне предан искренне, или просто-напросто подчинялся, боясь за свою жизнь? А я? Что дал ему я, чтобы заслужить то, что получил? Выпроводил изуродованного кастрата в Мидас и пристроил пожизненно отрабатывать непростительную провинность там, в офисе, вместо галер и рудников (или куда ещё в древности отправляли провинившихся?), не вылезая ни днём, ни ночью из его обожаемых компьютерных сетей — чтобы они ему горлом, в итоге, пошли, как любое излишество. Я посчитал забавным опытом вывернуть его единственное, сохранившееся после фурнитурской модификации сильное пристрастие наизнанку, превратив в собственную противоположность. Чтобы узнать: насколько важной частью личности оно было? Если это отобрать, точнее, спровоцировать отбросить самостоятельно (так ведь гораздо интереснее!) — Катце сломается или нет? И чем он заменит утраченное? Что вообще может увлечь модифицированного кастрата с откорректированными мозгами?       Так можно ли предположить, что и он поступил так же? Отдал мне Рики и ждал, что из этого получится?… Что ж, удивительный красноволосый полукровка вполне мог оказаться способен на такое, тем более, после стольких лет жизни и работы бок о бок со мной. Как известно, даже животные часто копируют черты характера и привычки своих хозяев, а Катце был пусть и мебелью, но человеком. Очень умным человеком.       На освободившееся же место я решил попробовать взять кого-нибудь из тех фурнитуров, чья новая личность при модификации встала «криво». Того, кто не забыл себя-урождённого, но при этом получил необходимые для работы в Эос знания после стандартной нейрокоррекции по перезаписи личности.       Мне было любопытно лично понаблюдать, что получается из такой взрывоопасной смеси, потому что подобный брак периодически встречался, несмотря на придирчивый, тщательный отбор кандидатов. И было жаль, что выявленные дефектные индивидуумы нам, в итоге, неизменно приходилось утилизировать. Их психика не выдерживала долго столкновения двух полноценных личностей в одном мозгу, такие фурнитуры становились потенциально опасны для окружающих, быстро сходя с ума. Но Дарир меня удивил. Мало того, что, судя по личному делу, он достойно вёл себя, имея такой изъян, целых четыре года до нашей встречи. Почему я и взял именно его. Мальчишка ещё потом пять лет добросовестно отработал у меня одним из младших фурнитуров, почти ничем не проявив внешне каких-либо отклонений, кроме излишней эмоциональности. Почтительность, услужливость, сообразительность, молчаливость, преданность, сдержанность, трудолюбие — лучшие качества мебели. Увы, его неисправимая исходная непригодность не позволяла повысить Дарира до старшего фурнитура Блонди, имеющего доступ лично к хозяину, как бы он ни старался. Такому, как он, оставалась забота о пэтах и повседневных делах. И он бы безупречно доработал свой срок, если бы не моя ошибка. Привыкнув за два года к безукоризненному поведению мебели, я не предполагал, что столкновение дикого трущобного пэта и бракованного фурнитура, да ещё и знакомых ранее лично по Попечительскому Центру — о чём я не знал — может спровоцировать срыв последнего. Заодно подписав на будущее всем, подобным ему, окончательный приговор.       Пытаясь порадовать тоскующего подопечного и проверить искренность его упорного сопротивления порядкам Эос (рагонов экспериментатор!), Дарир хакнул ради Рики систему безопасности Дворцовой башни. Что в этих неуправляемых генетических отбросах есть такое неотразимое? Почему надо что-то обязательно сломать, чтобы произвести на них впечатление? Причём, чем масштабнее разрушения — тем значительнее эффект? Распоротая щека — и любопытный своевольный котяра становится верным покорным псом. Проникновение в секретные катакомбы под Гардиан, с последующим разгромом одного из складов приютской лаборатории биотехнологий — отчаянная попытка глупого наследника Кугера привязать к себе лживую, жадную, подлую дешёвку Кирие. Варварская кастрация и подрыв старой революционной крепости вместе со мной — способ Гая вернуть внимание Рики? Так себе это представлял хвостатый мерзавец? Ве-есело…       Нет. Не хочу снова вспоминать пережитое. Достаточно. Лучше займусь тренировкой рук и магии. Лёжа. Устал. Ветерок тоже заскучал, пора его отпускать и переключаться на дрессировку врача, как раз вошедшего в комнату.       - Доброе утро, господин Клемент.       Не найдя никакого способа избежать назначенного ему лордом Минком унизительного наказания, измученный бессонной ночью у его постели Иолай, отпустив отдыхать такого же усталого Дарира, помогшего перед уходом заново перевязать, одеть и уложить израненного лорда под очередную капельницу, сидел в кресле для посетителей у кровати своего слепого пациента. И покорно, методично читал вслух подзабытые за ненадобностью правила поведения в светском обществе. Читал, едва сдерживая разрывающие душу в клочья эмоции, заставлявшие голос время от времени затихать. А Клемента — вынужденно делать паузы, крепко, до белых костяшек сжимая пальцы в кулаки, пережидая вспышки выворачивающих наизнанку, болезненно-счастливых воспоминаний.       «Редкая сволочь» снова умудрился нанести удар в самое больное, жестоко напомнив о давно и безвозвратно утраченном. О том, о чём Клемент и хотел бы забыть, и за всё золото мира этого бы не сделал. Напомнив о часах, проведённых с Иргином и Ниной в скучной, холодной классной комнате их ныне проданного фамильного поместья на занудных уроках хороших манер. Когда они, старательно изображая аристократическую невозмутимость, вместе пили чай по всем правилам поведения за столом (с Ниниными куклами для массовки), демонстрируя воспитателю и довольным родителям усвоенные знания. А если взрослые не видели — снисходительно украдкой переглядывались с братом поверх головы надоедливой, но родной малявки-сестры. Глупцы. Они думали тогда, что пара лишних прожитых лет и отработанная идеальная осанка делают их взрослыми и умными. Позволяют глядеть на окружающих свысока. Жизнь же, подобно бесстрастному Блонди, расставила всё по местам без поблажек и скидок.       Вспоминал, как потом, воображая себя галантными, шикарно разодетыми кавалерами, блистающими на императорском балу, они изящно кланялись, приглашая свою «даму» на танец. Как доверчиво ложилась тонкая детская ручка в традиционно-белой атласной перчатке в церемонно протянутую ладонь. Как они, по очереди, бережно кружили девочку по вытертому паркету чуть обветшалого бального зала, старательно готовясь все вместе покорять высший свет. Сделать карьеру и блестящие партии, укрепляя положение и благосостояние семьи, радуя гордящихся их успехами родителей. Как отражался от стен ритмичный шелест шагов вперемежку с перестуком каблуков: раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три… И золотились в солнечных лучах вездесущие пылинки, взметённые пышными юбками беззаботно смеющейся сестры…       Иолай, глава за главой, едва разбирая текст сквозь захлестывающие сознание картины прошлого, читал про этикет в общественных местах, в гостях, этикет ухаживания и организации традиционных церемоний — воскресив этим счастливые дни верховых прогулок с красавицей Илоной, их пикники, разговоры ни о чём, невинный флирт, поцелуи украдкой, торжественную помолвку. Их романтичные письма с сердечками на полях и засушенными лепестками, выпадающими из конвертов, говорящими на языке цветов то, что они не рисковали доверять бумаге… Планы проведения пышной свадьбы сразу по окончании им Университета…       А потом были горькие, скромные похороны отца-самоубийцы, на которых присутствовала только осиротевшая семья, траур, банкротство, позор и отлучение от «приличного общества» — тоже всё в точном соответствии с этикетом. Формальные отписки бывших друзей. Вежливые непреклонные отказы родни от любых контактов с опозоренной разорённой семьёй. И оказавшиеся жизненно-важными правила делового этикета, что пришлось тщательно соблюдать в бесконечных, безнадёжных поисках работы: форма одежды, правила переписки, протоколы встреч и так далее.       Вся жизнь воспитанного, приличного человека была заранее досконально расписана в маленькой невзрачной книжке.       Дочитав до конца, Иолай некоторое время просидел молча, слепо глядя в никуда. Его снова посетило это странное, неповторимое и неописуемое словами чувство, неизменно возникавшее рядом с лордом Минком. Смешивавшее в неразрывное целое муку и счастье. Ему было очень больно, что его самые сокровенные чувства небрежно, мимоходом переворошили, будто кучу сухих осенних листьев, и очень тепло. Тепло на душе от того, что ему напомнили о семье, пусть даже таким вот отвратительным образом. Близкие. Родные. Да, они пока далеко, но они есть. И он — как нынешний глава дома и рода — обязан о них позаботиться. О чём ему не следовало забывать, запальчиво идя на поводу у эмоций, бездумно влезая со своими мерками в чужие запутанные отношения.       Странное же создание, по имени лорд Ясон Минк, своим «наказанием» не только самостоятельно поставило на место провинившегося, не сказав ни единого оскорбительного слова, не шевельнув и пальцем, не прибегнув ни к насилию, ни к помощи графских слуг, унизив и перед самим собой, и перед прислугой поместья (лакеи всё-таки разнесли слухи, не удержались). Не только расчётливо ранило его в самое сердце — а боль душевную по остроте не сравнить с телесной, уж врач-то об этом прекрасно знал, близко столкнувшись за свою жизнь с обеими. Но одновременно, безмолвно и беспощадно напомнило о долге перед близкими, о мужской гордости, ответственности, о главных целях и ценностях в его, Иолая, жизни. Быстро достичь которых он сможет лишь с помощью денег и покровительства своего венценосного работодателя и его невозможного «гостя». Но вот именно последнего врач необдуманно, ненамеренно умудрился оскорбить и разозлить, пытаясь пресечь творимый тем жестокий произвол. О том, что ошибся, Иолай узнал, когда его рыцарский порыв не оценили ни «тиран», ни «жертва».       Так что придётся Клементу засунуть гонор с необдуманными высказываниями очень далеко и поглубже, покоряясь чужой и чуждой непреклонной воле, закрывая сердце со ртом на замок, зато открывая пошире глаза и уши. Ему стоит сосредоточиться на своих профессиональных обязанностях и интенсивной учёбе у требовательного светловолосого деспота. К тому же, он, наверняка, не все последствия сегодняшнего «урока хороших манер» просчитал-обнаружил, лорд явно ещё какую-то выгоду хотел получить, кроме приструнённого врача. А вот какую — нет, не догадаться. «Гениальная тварь». Да, именно так, как и называл его принц-бастард. Лучше и не скажешь.       Иолаю очень хотелось ещё порефлексировать, пожалеть себя ещё немножко, но выходило откровенно-плохо. Потому что перед ним на кровати, отложив в сторону незамысловатые тренажёры, неподвижно лежал тот, кто сломал все его представления о мире, о самом себе, о медицине. И продолжал ломать одним своим существованием. Кто на его глазах упрямо проходил через выпадающие испытания, не сдаваясь ни на миг, не отступая ни на волос, служа согнувшемуся под первыми же ударами судьбы Клементу примером силы характера, выдержки, воли, гордости, ума, изобретательности — так вот что такое Блонди. Вот какой он — лорд Минк. «Живой абсолют красоты, ума, силы и власти».       Подняв взгляд на невероятного блондина, серебряным изваянием застывшего в задумчивости на вишнёвом шёлке постели, Клемент невольно сглотнул. Интересно, он сам знает, насколько изменился? Изученное за прошедшие недели до мельчайшей чёрточки, ошеломляюще-идеальное лицо с удлинёнными внимательными глазами под надменно изломанными дугами тонких бровей и будто нарисованными губами стало ещё прекраснее. Такое совершенство не в силах были принизить ни раны, ни шрамы, ни истощение, ни временный паралич лицевых мышц. Сегодня проявилось в нём, вдобавок, нечто такое, для чего он затруднялся подобрать слово. Чувственность? Соблазн? Когда смотришь, и глаз не оторвать. А потом замечаешь, что дышишь, словно в гору бегом бежал. Когда член, зараза, стоит колом, больно натягивая ширинку, позорно привлекая непристойным бугром внимание к предательски расползающемуся по ткани мокрому пятну предспермы. Как в одном человеке могло соединиться столько красоты, не превратив его, в результате, в куклу?       Или дело не в божественных линиях тела и лица, а в его завораживающей личности? Вынуждающей вглядываться в застывшие черты, в глубокие глаза, вслушиваться в полутона тихого чарующего голоса? Милорд мог быть очень разным, раскрывавшим лишь то, что сам считал нужным продемонстрировать, Клемент уже имел возможность лицезреть несколько масок этого лицемерного чуда. Или не масок, а граней, как у бриллианта? Молодой врач не мог этого понять, банально не хватало жизненного опыта… Блистательный, поражающий спокойной абсолютной уверенностью в себе специалист-аналитик. Тёплый, украдкой нежно ласкающийся к принцу возлюблённый. Гордый, бесстрастный вельможа, беспощадный и коварный или вкрадчиво-угрожающий. Палач, вымораживающий затаившейся за его плечом неотвратимой и равнодушной, страшной смертью…       Своенравный и самовластный, лорд вёл себя безукоризненно-вежливо, пока ему всё было по вкусу или интересно, в раздражении становясь ещё вежливее и церемоннее, отчего по позвоночнику начинали толпами маршировать ледяные мурашки наперегонки с каплями холодного пота. Но смотрел он на окружающих — всегда — как на насекомых. Его ни в малейшей степени не заботили чужие чувства или проблемы, так что, общаясь с ним, требовалось быть исключительно почтительным и очень-очень осторожным. Во избежание. Сегодня же непредсказуемый Блонди манил, словно воплотившаяся мечта, сладкий эротический сон, ледяная лилия — и никого красивее и желаннее представить себе было невозможно.       Бледная полупрозрачная кожа с проступающими узорами голубоватых вен вблизи казалась светящейся. Холодные и невероятно прозрачные глаза — словно два горных озера в чаще чёрных елей-ресниц, чистые, как бледное зимнее небо, с проскальзывающими в них причудливыми отражениями облаков-эмоций. Его сверкающие волосы необычайной для мужчины длины и нечеловеческого цвета чуть золотящегося серебра ничуть не смягчали острую, опасную красоту Блонди, не делали её женоподобной. Как и искушающий, дурманящий, пробуждающий первобытные инстинкты запах цветов, цитрусовых и мужественного сандала. Сколько ни любуйся — всё мало.       С ним никто не взялся бы предсказать — чего стоит ждать завтра? Не только завтра. Уже в следующий миг его настроение могло необъяснимо поменяться на свою диаметральную противоположность. Врач вздохнул, откладывая на стол потрёпанный томик. Неужели он осмелился вчера вечером держать в руках это бьющееся в судорогах чудо, оберегая его от травм? Бесцеремонно раздевал, перевязывал, колол, портя неизбежными синяками безупречную атласную белизну кожи, и так уже бесчеловечно истерзанной ужасными ранами. Как милорд только терпит такую боль? Никогда не жалуется, ни звука не издаёт, почему его так и напугал вчера мучительный стон из-за двери. Не зря, как оказалось. Сейчас же Иолай не смел приблизиться, будто между ними выросла толстая стеклянная стена. Кто же он такой? Откуда прибыл? И что будет дальше?       Словно подслушав его мысли, лорд Минк перевёл на Иолая свой пристальный взгляд, как будто он его видел, хотя никакие проверки этого стойкого ощущения не подтверждали. Взгляд даже не изучающий, а препарирующий, который хотелось стряхнуть, словно он был материален, и негромко спросил, явно думая о чём-то своём:       — На этот раз вы усвоили урок, Клемент? Не люблю повторять дважды, думаю, вам тоже не понравилось. И третьего раза не будет.       — Да, милорд. Я понял, — его передёрнуло от испытанных на себе последствий этой «нелюбви».       — Что ж, посмотрим. А теперь, сожалею, я вынужден вас огорчить, — вот только в его будто мурчащем, ровном голосе ни ноты этого самого сожаления не прозвучало, — но изучить мои необычные способности вы не сможете. Не потому, что я запрещаю или отказываюсь. Но за прошедшие дни у меня получилось разобраться с данной проблемой самостоятельно, и выяснить, что вам её изучение недоступно, лишь зря потеряете время. Если вас это утешит, могу заверить, что происходящее не имеет никакого отношения к медицине, поэтому вы ничего не потеряете. Предлагаю продолжить вечерние занятия в прежнем режиме, согласно нашему договору.       — К чему же тогда оно имеет отношение? — напрягся озадаченный Клемент, не совладав с любопытством.       — Без комментариев, — отрезал блондин. Встопорщившегося массивными торосами льда в его голосе хватило бы сковать средних размеров море.       — Простите, — отступился ошарашенный врач, ощутив истошно взвывшим, подобно мартовскому коту, спинным мозгом, что снова самоубийственно сунулся в запретную область. Да ещё и вопреки прямо, недвусмысленно высказанной воле деспотичного лорда. «И третьего раза не будет», — нет-нет, это не он — не третий раз, вот правда. От второго-то ещё до конца не отошёл. — Я… Я согласен. Скажите, что вы намерены делать дальше, милорд?       — Прямо сейчас или вообще?       Иолай растерялся, не зная, как воспринимать многозначительное уточнение — как издёвку или как требующий ответа вопрос? По безразличному тону и непроницаемому лицу ни за что не догадаешься. Вот же засада! Он-то хотел лишь перевести разговор на нейтральную тему, а Блонди и тут загнал его в капкан. От какого ответа стальные челюсти, торжествующе лязгнув, сомкнутся, ломая кость? Клемент замер, не зная, на что решиться. И насмешки унизительные слушать не хотелось, и снова чем-либо оскорбить было чревато. Впрочем, отметив растерянное молчание врача скользнувшей по губам тенью полуулыбки, не затронувшей немигающие змеиные глаза, «редкая сволочь» не стал его добивать. Сам снизойдя до пояснений, всё равно мало что прояснивших.       — «Вообще» — мне надо поправиться, как можно быстрее. Предстоит много дел и тяжёлое дальнее путешествие, невозможное при моём нынешнем состоянии здоровья, — лорд Минк выразительно провёл ладонью по сплошь забинтованной под рубашкой груди.       А у плохо контролирующего себя от недосыпа и взбудораженного ностальгией по любимым Клемента кишки вдруг разом свернулись в пылающий узел от полоснувшей по нервам мысли провести так же своей рукой, осторожно забираясь под тонкую ткань, лаская каждый сантиметр манящего тёплого тела. Прижаться губами к коже, напоминающей яблоневые лепестки, нежа её со всей мучительной болезненной страстью, рисуя языком вниз, по сладко поджимающемуся животу, влажную дорожку удовольствия… Удержало его на месте только одно — воспоминание об окровавленной, обмороженной кисти Андериса.       От беззвучно накрывшего лавиной, цепенящего ужаса перед едва не случившейся катастрофой, пересохло во рту. Осмелиться, пусть только в мыслях, сделать неприкасаемого прекрасного монстра своим любовником! Собственного беспомощного пациента, доверенного ему принцем-бастардом Истэрраэли! Непревзойдённым воином, умеющим оборачиваться ядовитым императорским нагом! Он захотел слепое чудовище, калечащее одним незащищённым прикосновением?! Самоубийца. Его смерть от чьих рук оказалась бы мучительней?.. И уж совсем не к месту вспомнился непонятый им тогда рассказ принца-бастарда, состоявшийся в «огненную» ночь откровений:       «…будь ты сколь угодно знаменитым, богатым, прекрасным и талантливым, но рядом с Блонди может находиться только другой Блонди. Всем остальным позволено лишь любоваться ими издалека, завидовать и поклоняться, не в силах приблизиться. …Скольких мук бы я избежал… …я не представлял, что значит „элита“, кто такие на самом деле всесильные Блонди, как страшен, жесток, коварен, упрям и прекрасен Ясон Минк, Глава Синдиката Амои». Так вот как это было… Желание и ужас, непреодолимое искушение и неотвратимое наказание, впившиеся в тебя разом — что окажется сильнее? … «И я захотел это божественное недостижимое совершенство присвоить себе. Хоть один раз, хоть на несколько часов. А ему стало любопытно… Поэтому сейчас я всё никак не поверю в то, что он со мной. Что я могу быть рядом круглые сутки, касаться его, заботиться о нём, любоваться им, услышать когда-нибудь невозможный незабываемый голос, даже говорящий мне гадости, встретить пронзающий навылет синий надменный взгляд, ощутить хищную ласку стальных пальцев…»       Наваждение окончательно схлынуло, оставляя внутри пустоту и горечь. Ужасающее совершенство, живая драгоценность, обманчиво-доступно сияющая перед ним на вишнёвом шёлке — только руку протяни! ага, и лишись её на фиг… — ему не принадлежала, и не стала бы принадлежать никогда. Потому что он слаб и не готов самоотверженно идти босыми ногами по этой дороге из пылающих углей до конца.       «Между нами была бездонная пропасть, через которую не навести мостов». Принц-бастард Фредерик свою дорогу страданий явно прошёл полностью. Каждый её шаг. И отыскал возможность соединить несоединимое, заполучив, в конце концов, свой вожделенный хищный приз. Ныне отвергший его, изгнавший прочь из собственного дома, чтобы затем днём и ночью не сводить с двери холодных непроницаемых глаз… Сумасшедшие. «Наши души сцепились голодным зверьём…» Вот верю. Именно так и было. А для всех остальных: «…Блонди — как небо, кажется, что они рядом, но дотянуться невозможно. Вы это быстро поймёте, когда сможете с ним пообщаться».       «Да уж, наобщался. Понял, чтоб мне на лысом демоне жениться…» — Иолай предельно ясно осознал, что совсем не хочет узнавать цену, уплаченную принцем за ядовитую жестокую любовь живого божества. Ему она точно не по карману будет. И сам скромный врач внимания Блонди совсем не хочет, избави его мать Тьма от подобного испытания. Ему бы кого попроще, чтобы без концов света и массовых жертв. Чтобы искренняя открытая улыбка, сильные бережные объятия и долгие уютные посиделки вечерами у камина с чашкой горячего чая, в который для аромата и настроения добавлена капелька бренди… Так лорд был прав? Когда предлагал ему поискать не супругу, а супруга? Но Иолай не представлял себя в постели с мужчиной ни в какой роли…       К счастью, вдоволь пострадать на тему собственного унылого одиночества и очевидного недотраха стоило как-нибудь потом, позже, сейчас приходилось отложить посетившие его шокирующие откровения в сторону и внимательно слушать. Не дай, Вечный Странник, пропустить хоть слово. Ведь закопает же тогда, сволочь. Редкая.       — Тут вам все карты в руки, — продолжал меж тем лорд раздавать приказы под видом разговора. — Планируйте то, что считаете нужным, я обязуюсь выполнять назначения неукоснительно. Учитывайте, что мне требуется плотное дробное питание, максимум ежедневной, правильно распределённой физической нагрузки на все группы мышц, гимнастика, массаж и капельницы с оговорёнными веществами. А «прямо сейчас» меня интересует ответ на вопрос: вы много где работали ранее, доводилось ли вам бывать в северных княжествах?       — Да, доводилось, — неожиданный поворот беседы грозил затянуть навязанное общение, но «сорваться с крючка» ж явно не удастся. И решив немного схитрить, чтобы получить передышку, привести хоть в минимальный порядок дикий хаос в собственной голове, Иолай поднялся, разминая затёкшее от долгого неподвижного сидения тело, разгоняя сбесившуюся кровь по положенным ей местам. — Не желаете ли пообедать, лорд Минк? А то я что-то проголодался.       — Хорошо, прикажите накрывать, — согласно качнул головой вновь что-то затеявший светловолосый интриган. — Я буду обедать здесь.       Правильно оценив мертвенно-бледный цвет лица и сжатые от боли в тонкую полоску губы (которые ему позволили увидеть, не иначе), как своеобразный приказ поработать по специальности, Клемент добавил к своей прогулке по комнате для вызова Дарира укол обезболивающего, введя лекарство в новую капельницу. Вот же гордец!       За едой о делах говорить не стали. Отмерший лорд, ничем не показавший, что заметил оказанную помощь, осторожно и аккуратно ел сам, запретив себе помогать. Врач внимательно наблюдал за ним, пытаясь точнее оценить его упрямо — и глупо — скрываемое подлинное самочувствие. Дарир беззвучно, не поднимая глаз, прислуживал обоим.       — Итак, милорд, что именно в северных княжествах вас заинтересовало? — когда они снова остались наедине, спросил Иолай, устраиваясь в кресле, которое скоро, видимо, станет ему родным домом — столько времени он в нём проводил.       — Интересует меня там многое, но у вас я хотел бы узнать, знакомо ли вам такое понятие, как «анабиоз»? — блондин устало поправил упавшую на глаза чёлку и снова уронил руку на кровать. Плохо, что такое незначительное усилие, как обед, выматывает из него все силы. Очень плохо. А о чём он спросил, интересно? — Понимаю, что это слово на моём родном языке вам ни о чём не говорит, Клемент, но попробую объяснить суть. Им у нас обозначают временное замедление или прекращение жизненных процессов в организме при резком ухудшении условий существования. Например, это может быть очень низкая температура, отсутствие влаги, воздуха и прочее. При этом живое существо не умирает, а как бы засыпает. Дыхание, сердцебиение и другие жизненные процессы замедляются настолько, что обнаружить их можно только с помощью специальной аппаратуры. Но при наступлении благоприятных условий жизни нормальный уровень жизненных процессов полностью восстанавливается.       У нас этот способ выживания довольно часто встречался в природе: у червей, моллюсков, насекомых, земноводных и даже пресмыкающихся. Он включён в жизненный цикл многих растений. С ним находили общие черты в зимней спячке млекопитающих. А, например, лягушки, без потерь, могли замерзать полностью, до состояния ледышек. Учёные моего народа разгадали механизм «анабиоза». Даже научились проводить криоконсервацию клеточных культур, тканей и зародышей, которые в таком состоянии десятилетиями могут храниться в криохранилищах без малейшего для себя вреда. С крупными млекопитающими ситуация сложнее, из-за вероятности повреждения клеток в результате кристаллизации воды в организме при замораживании. Тут не всегда способны помочь и криопротекторы. Но мне встречалась информация о том, что некоторые люди, без всяких специальных медикаментов и криогенного оборудования, благополучно переживают подобное состояние. Нечасто, но тем не менее, такие факты были официально зафиксированы.       Как врач, вы должны знать, что между клинической смертью, то есть прекращением дыхания, сердцебиения и прочих внешних признаков жизнедеятельности, и биологической смертью, необратимой, проходит максимум пять-шесть минут. То есть, в этот крошечный период вроде бы по всем признакам мёртвого человека ещё можно вернуть к жизни без непоправимых поражений головного мозга от кислородного голодания. Но есть и второй срок клинической смерти. Который может продолжаться значительно дольше, если имеются в наличии особые условия для замедления процессов разрушения высших отделов головного мозга. Думаю, именно с этим связаны случаи самопроизвольно наступившего анабиоза у людей, которые утонули, но именно в ледяной воде. Или попали под снежную лавину. Если вам встречались подобные случаи, или вы имеете представление о механизме такого явления — я прошу вас рассказать мне всё, что знаете. Как вам известно, я — не учёный, не медик, и имею представление о многом лишь в общих чертах. А мне нужны подробности. Как это работает.       Иолай в глубокой задумчивости рассматривал своего собеседника, несмотря на множество использованных им незнакомых слов, сумевшего доходчиво описать суть своего интереса. Пытаясь понять — зачем ему подобная информация? Кого и как он собрался замораживать или топить в поместье? И для чего? Чтобы потом оживить? Или это последствия его жестокого опыта с рукой Андериса, который врач вот только перед обедом вспоминал? Покалеченный бывший лакей так и не восстановил функционирование поражённой кисти в полном объёме и пока жил на содержании младшего брата…       Гадать можно было долго, но лорд Минк ждал ответа. Рассчитывать, что если эти вопросы озвучить, он разъяснит то, о чём сам рассказать не пожелал, было бесполезно. Уж это Клемент твёрдо усвоил. Оставалось продолжать разговор и пытаться догадаться самостоятельно.       — Да, милорд, я с таким сталкивался. У нас это состояние носит название «хелькалоре» — ледяной сон.       — На каком это языке? В атласе с легендами упоминается название горы «Хелькаран». Или сходство слов случайно?       — Нет, вы правы, не случайно. Это квенья, язык высших эльфов. Хелька — означает «ледяной, холодный как лёд». Аран — «король». Хелькаран — Ледяной король. Лоре — «сон». Об этом мало кто задумывается, но многие слова и названия люди позаимствовали у своих исчезнувших соседей — магических рас. От которых сегодня только эти вот слова и остались, увы.       — Вы меня удивили, Клемент. Вы знаете язык эльфов?       — Нет, лорд Минк, прошу прощения, если невольно ввёл вас в заблуждение. Они исчезли слишком давно, и многое утеряно. Но сохранились книги, надписи, наименования на этом древнем языке, которые в обязательном порядке изучаются в Университете. Ведь их знания стали основой современной науки.       — Тогда «Хиармен» тоже что-то значит? — заинтересованно уточнил внимательно слушающий блондин. И Иолай порадовался пробившимся сквозь его привычное безразличие живым эмоциям.       — Хиармен означает «юг, южный», только и всего.       — А Формен — «север, северный»? Так?       — Совершенно верно.       — Тогда что такое «Кодама»? Западный?       — Нет. Это слово из языка драконов и означает «эхо». Впрочем, этот язык очень образный и неоднозначный. Эхо — это не точный перевод, а… как бы объяснить… — врач задумался. — Попробую так. Изначально «кодама» — это дух дерева. Или само дерево, в котором живёт дух. Внешне оно ничем от прочих не отличается, но если его срубить, на сделавшего это падёт неснимаемое проклятье. Поэтому те, кто умеет видеть волшебство, помечают специальным шнуром такие деревья для всех остальных. Как духи выглядят — никому точно не известно, но все уверены в том, что кодама обладают большой волшебной силой, которую могут использовать как во благо, так и во зло, если их оскорбить. Зато если духов почитать, проявлять уважение, оберегать занятые ими деревья, то они могут стать помощниками и защитниками поселения и его жителей. Именно дух-кодама долго считался причиной того, что в горах эхо запаздывает, вот так это слово и приобрело, постепенно, своё значение «эхо». Это если вкратце. Простите, не знаю, как объяснить лучше, я не особо интересовался народным фольклором.       Лорд задумался.       — Удивительно. Материк — эхо… Вроде бы есть, но, одновременно, и нет. Существует только тогда, когда есть, кому крикнуть… А крикнуть некому…       Иолай смотрел, не отрываясь, в невероятные хищные глаза своего собеседника, вспыхнувшие любопытством и азартом, а ещё отчего-то удовольствием, больше не казавшиеся равнодушными бесцветными осколками льда, и удивлялся про себя. Ему в голову никогда не приходило связать значение названия пропавшего материка с его странностями. И что значит: «а крикнуть некому»? Что такое понял этот проницательный чужак, чего не заметил больше никто?       — Тогда что такое «Орекондо»? — жёстким ударом в лицо впился в него пристальный немигающий взгляд, словно холодный острый нож к горлу прижали. Только что бушевавшие в глазах лорда Минка яркие эмоции будто выключили. Вообще. Светлая бездушная сталь. Непроницаемая. Заиндевевшая. Смертельно-опасная.       — «Сердце принца», — придушенно торопливо выдавил врач, непроизвольно вжимаясь в спинку кресла, будто это как-то могло помочь ему увернуться от невидимого острия. — Так называлась драконья столица.       — Почему на эльфийском? Если у них был свой язык? — от вкрадчивого настойчивого тона Клемент ощутил себя растянутым на дыбе — запрещённом всеми странами пыточном приспособлении — у которой светловолосый палач, подозревая в его словах ложь, совсем мягко, плавно, пока практически незаметно для жертвы проворачивает барабан, намекающе натягивая цепи и сухожилия. Ему стало жутко. Желудок словно приморозило к позвоночнику. Иолай заторопился:       — Потому что её название на драконьем знали только сами драконы, а называть было как-то надо. Вот и пошло с легенды о любви драконьего принца, построившего этот город у подножия самой высокой и красивой горы для своего возлюбленного. А когда принц стал одним из Императоров, то своей властью перенёс столицу туда, где жило его «сердце», чтобы не разлучаться.       — «Феалоче»? — нетерпеливо подхлестнул следующий вопрос, едва дав договорить.       — «Искрящийся дракон»! И я не знаю, почему! Простите! — отчаянно почти выкрикнул врач. Словно давящий его абсолютной властностью, прикованный к кровати слепой лорд, в самом деле, мог что-то сделать со здоровым взрослым мужчиной за малейшее промедление. Или он мог?       — Думаю, что это как раз знаю я.       Когда удовлетворивший своё любопытство Блонди отвернулся, прикрыв парализующие волю глаза, задумчиво опустил подбородок на подставленную ладонь и замолчал, глядя в одному ему известную даль, Иолай Клемент, сильный молодой мужчина, хирург и аристократ осел в кресле выжатой тряпкой. Трясущимися пальцами вытер со лба выступивший холодный пот, попытался машинально заправить за ухо вечно мешающуюся прядь волос, не смог, плюнул на всё и замер, свернувшись на сиденье угловатым клубком. Закрыв лицо руками как напуганный ребёнок. В Бездну такие разговоры и таких пациентов!       Повисшая в комнате тишина была довольной до безобразия. Какими именно органами чувств это воспринималось — хрен его знает, но врач в своих ощущениях был уверен. Жаль, взять себя в руки это не особо помогало — его открыто потряхивало.       — Прекратите истерику, господин Клемент, где ваше самообладание? Как вы с такой нежной психикой врачом-то стали? — беззлобная насмешка и на удивление дружелюбный тон провоцировали на откровенность. Но он был уже учёный и не купился.       — Я в порядке, милорд, — не поднимая головы, тихо отозвался Иолай, прячась за щитом насильно повторённого этикета, — просто бессонная ночь даром не прошла. Если позволите, я пойду отдыхать.       — Позволю, — милостиво обласкал его пленительный, будто шёлковый, низкий тенор, тут же рывком затянув гарроту приказа на шее, — как только вы ответите мне на вопрос о «хелькалоре».       Клементу внезапно стало смешно, даже трясти перестало. Он вспомнил собственные наивные планы по налаживанию сотрудничества с только что очнувшимся интереснейшим пациентом. Сотрудничества! С ним! «Он не допустит утраты своего абсолютного контроля надо всем на свете — ни за что и никогда. Ясон раньше жил, чтобы властвовать», — вот что говорил ему Чёрный граф. Предупреждал ведь. А он не понял. Дура-ак. — «В этом было средоточие самого его существования. Единственный путь для него быть самим собой».       Так вот как живут приближённые к императорам люди? Абсолютная и безусловная покорность непреклонной воле одного человека, не допускающего ни на миг, что может быть как-то иначе. Не человека — стихии. Природного явления в человеческом теле, сметающего всё на своём пути. «Даже солнце должно всходить только с высочайшего разрешения Ясона…» — так это была не совсем шутка? Или совсем не шутка? Иолай сам был потомственным аристократом, высокообразованным специалистом, что давало ему весомые основания смотреть на менее значимых окружающих свысока. Но его потрёпанную последствиями банкротства семьи гордость было и близко не сравнить с абсолютным высокомерием Блонди! Он был избранным, чьё превосходство проявлялось во всём. Чьи внешность, голос, осанка, каждые слово и жест, каждый взгляд были полны непререкаемого, недосягаемого для простых смертных авторитета. Так что для него значит жизнь одного обычного человека? Сколько стоит она в его равнодушных глазах? Иолай осознал, что нисколько. Даже меньше жизни насекомого. Ноль. Зеро. Ничто. Ценность имели лишь собственные желания среброволосого лорда, который хотел зачем-то немедленно узнать, как ввести человека в «ледяной сон». Всё остальное его не волновало. Устал ты или умер — всё равно. Отвечай на вопрос. И Клемент, спасая остатки собственноручно уроненного проявленной слабостью достоинства, сел ровно. Взял себя в руки. И ответил. Это было для него сейчас единственным вариантом получить пусть временную, но свободу. Свободу до следующего вызова в голубую комнату на первом этаже старого особняка.       — Как вы сами сказали, лорд Минк, состояние «ледяного сна» встречается у людей, попавших в особые условия. Из сохранившихся записей эльфов — это сочетание двух основных факторов: стабильной очень низкой температуры и отсутствия кислорода. Такую температуру могут обеспечить либо ледяная вода, либо сугроб. Снижение содержания кислорода в крови — «гипоксия», либо вообще отсутствие снабжения головного мозга кислородом — «аноксия» тоже обеспечиваются ими. Ведь и в воде, и под плотно спрессованной массой снега воздуха для дыхания нет. Какой способ более надёжен, если воспроизводить эти условия искусственно — я не знаю. Мне лично удалось откачать мальчика, провалившегося под лёд, более чем через сорок минут после утопления. Пока его товарищи подняли тревогу, пока нашли тело, пока достали… А вот из попавшего под снежный обвал отряда егерей, найденного только через два дня, когда выяснилось, что они не вернулись вовремя на заставу, выжил всего один. Остальных спасти не удалось. Сыграла тут роль разница в причинах наступившего «сна» или в сроках спасения — я не могу вам сказать. Не знаю. Слишком мало данных для сравнения. Такие случаи — большая редкость. Течение утаскивает тело. Со снегом в лавине летят камни, порой огромные. Найти кого-то вовремя, физически невредимым, правильно поставить диагноз, видя перед собой обледенелый труп, иметь под рукой врача, умеющего правильно вывести из хелькалоре… Сами понимаете.       — Насколько пострадали умственные способности выживших?       — Опять же, не знаю, — устало признался Иолай. — Мальчика почти сразу увезли к родственникам. Он не смог жить рядом с озером, боялся даже смотреть в ту сторону, и больше я его не видел. Егерь продолжил служить. Насколько был высок его интеллект до несчастного случая мне неизвестно, мы не были знакомы. А так — обычный вояка. Память, рефлексы, состояние здоровья — всё восстановилось в полном объёме. Я удовлетворил ваш интерес? Могу теперь идти?       — Да, Клемент. Спасибо. Вы себе не представляете, насколько важна данная вами сегодня информация. Но зато представляю я. И умею быть щедрым к тому, кто сумел стать полезным для меня. Скажите, есть у вас заветное желание? Я постараюсь его исполнить, — лорд вновь пристально смотрел на него, но теперь в его взгляде не было ни угрозы, ни насмешки. Одно бесконечное спокойствие вечного неба над вершинами гор.       — Нет, милорд, — он как только мог вежливо, но категорично отказался. — Спасибо за ваше великодушное предложение, я благодарен, но свои желания я исполню сам.       — Как пожелаете, — блондин чуть наклонил голову, выражая уважение к его решению. — Тогда я сделаю вам подарок на свой вкус. Вы свободны до завтра, отдыхайте, только пришлите ко мне Дарира. Он мне будет нужен.       — Как прикажете. До завтра, милорд.