Звёздный перекрёсток

Перекрёсток «Ностальгия и открытия. Фурнитур блонди»       Клемент сбежал, а я продолжил осмысливать полученную от него информацию. «Хелькалоре», так? Местный анабиоз…       Моё тело откровенно подводило. Я мог скрывать это от врача, но не от себя. И никак не получалось понять — чего ему не хватает, чтобы начать регенерировать? Почему становится только хуже с каждым часом? Ведь все условия! Усиленное питание, забота, медицинская помощь, энергетическая подпитка эгрегора, магия — и всё впустую. Боль, непроходящая, выматывающая усталость, неудержимо расползающиеся повреждения… На горизонте угрожающе замаячила новая кома, из которой я могу и не выйти. Именно это заставило меня вспомнить о разнице между клинической и биологической смертью и срочно искать способы растянуть этот крошечный промежуток времени. Эти стремительно утекающие в ничто секунды последней надежды на получение помощи (в местных сентиментальных романах из памяти Габриэллы волшебным образом непременно приходящей к герою вовремя! Жаль, что я — не герой сентиментального романа… Хм, интересно, такая наивность — Габино наследство, или она моя собственная? Откуда вообще взялась уверенность, что до меня есть дело окружающим? Что кто-то будет пытаться меня спасать, не смотря ни на что? До последнего? И может быть, спасёт, раз сам себе помочь я ничем не могу, называясь хоть Хранителем, хоть Императором, строя любые, самые изощрённые планы и на досуге восстанавливая магические эгрегоры).       Как ни странно, оказалось, что таким образом сработал инстинкт самосохранения, выживания любой ценой. Внезапно активировавшийся человеческий атавизм, такой же архаичный и вечный, как ревность, ярость или страсть. Вот только я — не человек. И никогда им не был. Так что имело смысл не мечтать о несбыточном, чего я никогда не умел, а подумать и превратить данную потенциальную возможность выживания в реальный план.       Заведовавший энергетикой Амои Леон Клер в качестве хобби интересовался экзотическими способами получения, использования и сохранения энергии. Я помню, как увлечённо он однажды рассказывал об этом на очередном пэт-шоу. Постановка была весьма средней, поэтому заскучавшие было блонди с интересом слушали забавные байки Леона. Закончил он рассказом про «стазис». Идея оказалась настолько проста, что её сразу поняли все, даже не имеющие специального образования в данной области. По его словам, для получения эффекта «стазиса» — идеального способа бесконечно-долгого сохранения и энергии, и любой материи — следовало замкнуть все внешние энергетические потоки в кольцо, перевести их в состояние ожидания, образуя особой конфигурации энергетическое поле, которое заключит как в силовую капсулу все физические объекты, попавшие в сферу его действия. У таких объектов полностью останавливаются все энергетические и физиологические процессы, для них останавливается само время! Энергетический кокон стазиса, будучи замкнутой системой, становится полностью независимым и недоступным для воздействия извне. Объект в стазисе будто выпадает из реальности Вселенной. При этом можно заранее запрограммировать «замок» и «ключ», что позволят позже, при необходимости, получить доступ к этой искусственно созданной аномалии и вернуть всё в исходное состояние.       На недоумённый закономерный вопрос «зачем это может быть нужно?» брат ответил, что это — их перспективная разработка совместно с Саласом. Ведь таким образом, если капсулирующие генераторы будут достаточно большими и мощными, можно погрузить в стазис целый мир со всеми его обитателями. Да хоть со спутниками — и естественными, и искусственными. Хоть всю систему Глан. Например, на случай войны с Федерацией.       Гробовое молчание потрясённого Синдиката напугало итак расстроенных откровенным игнорированием пэтов, вызвало волнения у ответственных за них фурнитуров и заставило меня, не торгуясь, визировать транши на финансирование их исследований.       Месть местью, за этим дело не станет — закладки с биоминами Ониксы-дипломаты и цветная элита их сопровождения постепенно тайно разместили почти на всех планетах Федерации, периодически обновляя устаревающие смертоносные начинки. Департамент Ама полностью отрабатывал своё щедрое финансирование. Если на нас нападут, то, не получившие вовремя код отмены пуска, заряды рванут сами, превращая планеты-агрессоры в могильники. О такой возможности дипломатично-намекающе были поставлены в известность все правительства «смертников», во избежание недоразумений. Всё же для нас было выгоднее спокойно жить и плодотворно сотрудничать с людьми, а не мстить им из могилы — слишком пафосный и абсолютно бессмысленный поступок. Для элиты, но не для эмоциональных людей — они просчитанно впечатлились обрисованной в общих чертах безрадостной перспективой, сделав нужные нам выводы. Данный проект, на самом деле, был способом сдерживания чужой агрессии и не более. И это не помогло бы нам уберечь саму Амои от атаки космических армад захватчиков.       Содержать собственный космофлот, который по численности смог бы поспорить с союзнической армией Федерации, было невозможно. Даже если он будет состоять из боевых дроидов и управляться искинами — ни на планете, ни на орбите физически не было столько места для его размещения и обслуживания. Уж не говоря про стоимость всего этого… А также про то, что его появление с лёгкостью могли объявить «односторонней гонкой вооружений свихнувшейся железной суки Юпитер» и превратить в долгожданный повод для вторжения на «окончательно обнаглевшую» строптивую планету.       Танагурские тайны, богатства и технологии не давали федералам спать спокойно, «кололись как крошки в постели» по меткому человеческому выражению. Система Глан, в самом деле, была сущей мелочью по галактическим масштабам, но именно Амои была ярким примером того, что почти всемогущей Федерации реально противостоять. Именно Синдикат Амои негласно поддерживал правительства и экономику прочих независимых миров — наших давних и надёжных партнёров. Именно Амои в перспективе могла инициировать объединение с ними в собственный союз, ничуть не уступивший бы по размерам уже миновавшей свою пору расцвета Федерации, а то и превзошедший бы её по мощи и обеспеченности всем, от любых новейших технологий до природных и человеческих ресурсов. Именно Юпитер, насколько было о ней известно людям, смогла бы стать сверхэффективным, бессмертным и неподкупным межзвёздным правителем, чью кандидатуру поддержали бы очень многие, несмотря на свои страхи и неприязнь. Но нас, дзинкотаев, было по-прежнему слишком мало, чтобы взвалить на себя ещё и эту ношу. А Федерация в своей непременной победе уверена не была. Сложность сложившейся ситуации понимали все стороны тихо тлеющего конфликта, поэтому обоюдно опасались нарушить шаткое равновесие. Обрушить первую костяшку домино. Ведь никто не смог бы уверенно предсказать итог противостояния.       Зато идея Леона и Хайне такой немыслимый шанс на спасение без развязывания галактической бойни нам подарила. Так что после успешных лабораторных испытаний экспериментального прототипа, подтвердивших полностью теоретические выкладки и расчёты Департамента энергетики, под личным руководством и контролем Юпитер начались строжайше засекреченные проектирование, а затем и строительство полноценной системы генераторов стазиса, способной охватить сетью всю планетную систему Глан. «Вырывать» из неё одну Амои, пусть и с лунами, специалисты посчитали нецелесообразным, со стопроцентной вероятностью способным привести к глобальной катастрофе в повреждённой планетной системе. Зато до ближайших звёздных соседей приходилось летать гиперпространственными порталами — вот такая наш дом «жопа мира», как выразился бы Рики. Почти край освоенной человечеством части Вселенной. Поэтому на остальной галактике наше исчезновение сказалось бы минимально. Фактически, кроме деловых партнёров и туристов, оставшихся без любимых развлечений, никто ничего бы и не заметил. Нас это более чем устраивало.       Естественно, безопасность работ обеспечивалась на высшем уровне — мы не могли допустить ни малейшей утечки информации. В охрану гигантской орбитальной стройки привлекли сотрудников Саласа из цветной элиты и новейшее поколение дроидов. Лаборатории и заводы Танагуры, поставлявшие всё, что было возможно изготовить на Амои, негласно взяли под контроль внутренние спецвойска Домины. Прочие материалы и детали закупались небольшими партиями через цепочки посредников по всей обитаемой галактике, чтобы их приобретение и заказчика невозможно было отследить, и так же, многоступенчатой эстафетой, доставлялись в автоматизированные грузовые космопорты Уоллеса. А частично ввозились контрабандой, в том числе через Катце, о чём он, естественно, не знал. Очередной груз и только.       Вот утаить сам факт грандиозного строительства было невозможно. И снова все ответы нам давали заранее сами же люди. «Если хочешь что-то очень хорошо спрятать — положи его на самое видное место. Если хочешь спрятать дерево — спрячь его в лесу. Если леса нет — посади». Да, они нас хорошо обучили тому, что сами уже давно забыли…       Для СМИ на очередном заседании Синдиката было решено строящиеся генераторы официально назвать «исследовательскими станциями-лабораториями» Департамента генетического контроля и «особыми курортами для избранных», или иначе — «орбитальным районом Мидаса». И пока человечество, жадно проглотив эту «сенсацию», с замиранием сердца ждало новых амойских биотехнологических чудес и пэт-шоу в невесомости (естественно, собираясь опробовать пикантную новинку лично и приватно), мы беспрепятственно возводили уникальное совершенное убежище. Впрочем, свои орбитальные лаборатории и бордели Ам и Лагат получили всё равно. Уж очень им понравились эти идеи и открывающиеся перспективы.       Когда взорвался Дана-Бан, неотъюстированной до конца ещё оставалась схема экстренной эвакуации с Амои инопланетных туристов и дипломатов. Не утаскивать же было их с собой в будущее, невесть в какое тысячелетие? Элите, долженствующей исполнить роль части сложного «ключа», время безразлично. Любой из нас, на кого бы ни пал окончательный выбор, легко мог подождать «снаружи» нужного момента сколь угодно долго — совершенное, практически вечное благодаря нанотехнологиям, искусственное тело это позволяло. И вернуться в привычное общество Амои, не заметившее пролетевшей мимо «капсулы» бездны лет тоже было просто. Нейрокоррекция плюс прямая запись новой информации в мозг помогли бы нам преодолеть любые сложности, причём обеим воссоединившимся сторонам. А вот безболезненно интегрироваться обратно в изменившуюся человеческую цивилизацию смогут далеко не все люди. Именно поэтому здесь должна была сработать связка Лагат-Уоллес и обеспечить им своевременный сбор и подходящий транспорт для вышвыривания вон.       Главной же проблемой состояния стазиса являлось то, что если запустить реакцию можно было и изнутри, то обратить её вспять — только снаружи. Для этого и создавалась система «замок» — «ключ», роль которых могли сыграть и что угодно, и кто угодно, и в каком угодно сочетании. Но что бы ни навертели в итоге специалисты для того, чтобы исключить вероятность и случайного доступа посторонних, и целенаправленного взлома «кокона» — каждый посвящённый понимал: кто-то должен будет однажды запустить обратный процесс выхода из безвременья. А только живой разум способен всесторонне оценить степень опасности и своевременность расконсервации. Для этого ему или им придётся рискнуть, остаться «снаружи» и суметь выжить. Любой ценой.       Вот именно поэтому от идеи поместить себя в стазис при наступлении критического состояния я отказался почти сразу, как она возникла. Закуклить м-энергию, задать ей необходимые свойства, запустив широкий поиск требуемой информации по спецификациям «стазиса» в архивах памяти и местном эгрегоре, встроить простой ключ — всё это было реально сделать. Пусть не сразу, пусть не идеально, но, потренировавшись, можно. Вот только как узнать заранее, когда можно будет «вернуться»? Когда найдётся причина моего необъяснимого умирания? И лекарство? Ответ — никак. Следовательно, выставление по таймеру определённого срока «расконсервации» отпадало сразу. Оставалось переложить принятие решения либо на предателя-фурнитура, либо на слабака-врача. Но моего доверия один — не оправдал, второй — не заслужил. Рики?.. Я не знаю его нового. Да, один раз он меня уже спас, но… Снова вспомнил такой красивый, чуть хрипловатый голос полукровки, произносящий с выжигающей сердце ненавистью: «И у меня будет собственный дрессированный ручной блонди! … Который скажет и сделает всё, что я прикажу!» Проклятье абсолютной памяти.       Нет, ему я тоже не могу вложить в руки свою гаснущую жизнь, как бы ни любил. Моего сердца он уже не сберёг, и вряд ли что-то в корне изменилось за эти несколько дней. А моя жизнь, в отличие от чувств, теперь принадлежит не только мне. Получается, я должен всё, что возможно, сделать сам. И ещё чуть-чуть.       Как ещё можно сохранить тело невредимым в течение длительного срока, не блокируя к нему доступ? Оставив возможность оказания необходимой помощи? Ну как — длительного… Но больше жалких пяти минут клинической смерти. Сок со льдом, полученный на завтрак, подсказал очевидный ответ: заморозить. Анабиоз — довольно распространённый процесс в природе, поэтому я надеялся, что и на Эльтарне он тоже известен. Угадал. Это особое состояние позволит мне отсрочить смерть на несколько часов или даже дней. Официально известен случай, когда из случайно наступившего анабиоза человек вышел невредимым почти через месяц. А если тщательно выдержать требуемые условия специально? Сколько времени я смогу выиграть у смерти, подарив его спасателям для поиска способа моего лечения? Зато когда найдут, из «ледяного сна», в отличие от стазиса, я смогу выйти самостоятельно, заранее установив независимые м-анализаторы. И метку запуска реанимации. Их я сумею сделать на основе силовых линий. Да, пожалуй, разумнее всего будет заложить активацию программы на наступившее улучшение состояния здоровья до приемлемого для выживания уровня — чем бы ни оказалось моё спасение, когда бы ни произошло. Для «оживления» надо будет придумать способ воспроизвести сильный электрический разряд, запускающий сердце (кстати, его не помешает продублировать, на всякий случай, мало ли), и постепенное повышение температуры тела до стандартной. К тому же, как выяснилось, мне повезло — Клемент с «хелькалоре» сталкивался лично и умеет диагностировать это состояние. Что ж, думаю, наш сегодняшний разговор он ещё нескоро забудет. И если мне придётся прибегнуть к этому последнему средству — врач сообразит, в чём дело, не позволив похоронить меня заживо.       Итак, анабиоз… Заморозить своё тело, удержав температуру охлаждения в рамках, не допуская разрушительной для клеток кристаллизации воды, я сумею. Искусственная кровь и «магия» мне в этом помогут. Перекрыть доступ воздуха к головному мозгу… Вот это может оказаться сложнее, о таком нюансе я не знал. Спасибо, Клемент, я в долгу не останусь. Надеюсь, мой подарок тебя порадует, хотя у людей это просчитать с высокой степенью вероятности довольно сложно. Они и сами часто не знают, чего хотят. Но ты так вздыхал при чтении учебника-справочника по этикету, что и камень бы прослезился. Я не прослезился, конечно, но задумался.       «Когда ты станешь величайшим существом этого мира, помни меня, помни этот вечер, помни важность и ценность доброты, тепла, помощи, прощения и надежды. Храни их сам и дари другим», — ты попала в точку, малышка Габи. Не успела ты умереть, как меня сделали, неожиданно и непрошено, «величайшим существом этого мира». В перспективе. Если выживу и смогу развить свои дарёные возможности, прямо как эти полумифические «ашш-джант». Обязав этим держать свою клятву тебе уже сейчас. С добротой и теплом пока не выходит, прости. С прощением ещё хуже обстоит — элита не умеет прощать, не видит в этом смысла. Если провинившегося простить, то он, оставшись безнаказанным, обязательно повторит проступок. Мы в совершенстве научились наказывать, но не прощать. А вот помощь… Это я могу подарить. Надо же мне с чего-то начинать?       По коридору приблизились тихие шаги, нити очертили уже знакомый до мелочей силуэт, окрасившись в цвет зелёного мха с чуть сероватым оттенком. Слабая озабоченность и усталость. Запах лимонной полироли для мебели, ванили, кофе и сандала. Хорошо сочетается с моей любимой композицией. Молодец.       — Добрый день, Ясон-сама. Вы меня вызывали? Чем могу быть вам полезен?       — Разрешаю сесть. Записывай, что тебе потребуется сделать. На амойском. Если что-то не поймёшь, можешь переспрашивать.       — Благодарю, хозяин, — он прошёл к столу в дальнем углу, взял что-то, вернулся обратно, устроившись на краешке гостевого кресла. — Я готов.       Пришлось диктовать. Как-то раньше не приходилось использовать фурнитура вместо профессионального секретаря, но выбор у меня отсутствует. Впрочем, судя по его здешней биографии, Дарир должен быть достаточно компетентен и в этом. И всё же жаль, что тут нет моего вышколенного рыжего дилера. Вот кому ничего особо объяснять не требовалось, только дать задание. Остальное этот умник прекрасно соображал сам. И сам искал способы, средства и исполнителей. Забавно, Дарир пошёл по его стопам, ломая систему эосской охраны, и тоже из любопытства. А такой же специалист по улаживанию любых проблем из него получится? Можно попробовать натаскивать его постепенно. Он умён, внимателен, может быть жёстким и достаточно знает и местную изнанку, и лживую парадную сторону. Что ж, увидим. Ведь доверять ему личное или важное я больше не собираюсь. Мне не нужен слуга двух господ, сам не знающий, кому будет служить в следующую минуту.       — …внимательно просматривай почту господина Клемента. Ты должен выяснить адреса его родственников: брата, сестры и матери. Когда выяснишь — напиши туда, но не им лично. Найми того, кто умеет искать информацию и будет молчать о найденном. Надеюсь, работа в магистрате научила тебя работать с людьми и документами, ты завёл полезные знакомства? Итак, я хочу узнать о них всё: где живут, кем работают, сколько получают. Кому они подчиняются, есть ли у них проблемы и какие. На всякий случай, закажи сбор компромата на их начальство и близких. В расходах не стесняйся, пока бери у Рики, но веди учёт. Потом всё вернёшь, я скажу когда. Вопросы есть?       — Да, господин. Какой именно компромат искать? Финансовый, уголовный, скандальный?       — Любой. Чем грязнее и больше найдётся — тем лучше.       Подумав, что эффективность поощрения никто не отменял, добавил:       — Не удастся быстро раскопать их слабости, и уязвимые места тех, от кого они зависят, — ищи, кого и чем можно при необходимости подкупить.       — Слушаюсь, господин. Мне действовать от вашего имени?..       Я оборвал его взмахом руки.       — Я, как всегда, не имею к этому абсолютно никакого отношения.       — Понял вас. Мне приступать прямо сейчас?       — Нет. Это не всё. Ты должен выяснить, где находилось фамильное поместье семьи Клемент. Кому оно принадлежит сейчас, сколько стоит, в каком состоянии. А также узнай, кто является его титулованными родственниками, отказавшими им в помощи. Записал? Всё понятно?       — Да, Ясон-сама.       — Хорошо. Теперь отложи записи и пересядь на кровать. Ближе. — Я пристально вглядывался в его силуэт, оценивая дальность своего воздействия. Пытаясь донести до фурнитура, выбранного мной подопытным кроликом, всю важность своих слов. Да, лучше так, совсем рядом. Иначе может не получиться. — Дарир, мне надо проверить, смогу ли я сделать одну вещь. Для чистоты эксперимента я не скажу тебе — какую. Но скажу главное — это опасно для тебя, поэтому очень внимательно следи за происходящим вокруг. За своим самочувствием. За каждой мелочью. И как только заметишь что-нибудь странное — скажи. Не сможешь сказать — ударь рукой по кровати. Я сразу прекращу. Ясно? Сразу же, Дарир! Это не наказание, когда оно будет — я тебе сообщу. Так что ничего некомфортного тебе терпеть не надо. Готов?       — Да, господин. Как прикажете.       Словно загипнотизированный удавом кролик, Дар послушно смотрел в прозрачные, непривычно-светлые глаза господина, в которые ему смотреть совсем не полагалось, ни при каких обстоятельствах, и с замиранием сердца видел зажигающиеся в них крошечными звёздами серебристые искры. Всё больше и больше, а потом огоньки едва заметно сдвинулись, подобно ночным созвездиям, если смотреть на них долго. Он сам не заметил, как это произошло, но спустя, казалось, миг, в повелительном взгляде напротив уже закручивалась звёздная буря — серебряная метель, затягивая в свой сверкающий колодец, топя в себе его волю без остатка. Не успев даже ахнуть, а не то, что сказать что-либо, Дарир вдруг провалился в эти стылые, нечеловечески-длинные проруби! В душу тысячами иголок впились ужас и восторг спуска-полёта с высокой ледяной горы, как в далёком детстве, когда они сбегали из приюта покататься с прибрежных скал. Дыхание оборвалось от перехватившей горло стужи. А там, в конце пути, в прозрачной пустоте, куда его в конце концов вынесло, металось на незримом ветру серебристо-синее пламя. Холодное и сияющее, оно то взмывало мощным столбом ввысь, то опадало, едва теплясь, мерцая горстью звёздных бриллиантов-угольков. Даниэль таких никогда не видел, конечно. Откуда бы приютскому? И всё равно узнал. Потому что такой красоты камни, в чьей тёмной, бархатной, сапфирово-синей глубине будто вспыхивали и гасли крошечные галактики, ничем иным быть не могли.       Вот только безмятежно продолжать любоваться на них не получалось, если ценой тому был умирающий серебряный огонь. Этот лихорадочно мечущийся костёр, призрачные, будто прихваченные по краям инеем, языки которого жестоко рвал в клочья незримый, неощутимый, потусторонний ветер. Огонь был так прекрасен, причудливо сплетая в сердцевине шёлк и сталь, мягкость и опасность, и так хрупок одновременно, что непроизвольно хотелось заслонить его собой, сберегая от грозящей гибели. Хотелось выложить уютный очаг, где он сможет по-хозяйски расположиться, суметь выровняться, набрать силу и осветить окружающее ничто, щедро раскрывая изумлённому взгляду позаботившегося таящиеся там чудеса. Даниэль даже непроизвольно потянулся туда, вперёд… Но внезапно понял, что не может вздохнуть, что танцующее, бьющееся как живое сердце пламя как-то незаметно выжгло весь воздух в окружающем пространстве. Судорожно раскрывая рот, словно вытащенная из воды рыба, в жалкой попытке поймать хоть один глоток кислорода, он запаниковал. Рванулся слепо куда-то бежать, и побежал, бессмысленно перебирая в пустоте ногами, пока не рухнул ничком, потому что воздуха не было всё равно. Нигде. И боли от падения тоже не было. Одно подсвеченное льдистыми бликами ничто.       Перейдя какой-то порог, всё нараставший в душе девятым валом смертельный ужас вышиб Дани в реальность, где он по-прежнему не смог вздохнуть! Вцепившись в собственное горло, ничего не видя за роем чёрных мушек, низко гудящим перед вылезающими из орбит глазами, юноша стал проваливаться в обморок, сдаваясь, когда прямо в голове чётко зазвучал тихий жёсткий голос господина: «…как только заметишь что-нибудь странное — скажи. Не сможешь сказать — ударь рукой по кровати. Я сразу прекращу». Уже отключаясь, он отчаянно заколотил, куда попало, не слыша звуков, словно уши забили ватой. Сам не зная — получилось или нет.       Как же вкусен был хлынувший в лёгкие свежий ароматный воздух! Кашляя, всхлипывая, роняя невольно хлынувшие слёзы счастья и боли, он пил его. И не мог напиться. Вдыхал — и не мог надышаться. Кровь гудела в висках, сердце оглушительно стучало варварскими барабанами, обессиленное тело трясло, а разрывающим кашлем его выворачивало наизнанку прямо на постель блонди. Но это было такой ерундой! Потому что он мог дышать. Живительный воздух показался так упоительно, невозможно пьянящ, что всё прочее потеряло значение.       Неизвестно c какого раза он смог расслышать усталый голос хозяина:       — Дарир, ответь. Что случилось? Дарир!       — Я… — голос сипел, пропадал, не желая слушаться. Связки чудили, срываясь на хрип, во рту мерзко воняла рвота, а ему хотелось смеяться от счастья. Живой! — Я в порядке… Ясон-сама… в порядке.       Он обессиленно лежал пластом прямо на ногах господина, свалившись поперёк кровати, будучи не в состоянии ни отодвинуться, ни подняться, и жадно дышал, заглатывал воздух, словно впрок. Плакал. Кашлял. Вздрагивал. Вытирал слёзы и рот рукавом. И никак не мог выкинуть из головы то ли увиденное, то ли померещившееся — бьющееся в пустоте серебряное пламя. Такое одинокое, отчаянно-упрямое, такое безразличное, страшное в своей безграничной нечеловеческой мощи, и одновременно… такое…       — Простите, господин… вы позволите… мне отдохнуть? — отдышаться никак не выходило.       — Да. Придёшь в себя, расскажешь вкратце и иди. Подробности позже.       — Благодарю, Ясон-сама.       Когда фурнитур сумел более-менее собраться и оглядеться, первым, что увидел, стало почти посеревшее от усталости лицо блонди, покрытое крупными каплями пота и вновь расчерченное тонкими кровавыми дорожками. Тёмно-голубыми. Проявившиеся тёмные круги под закрытыми глазами, словно у господина не было сил их открыть, перекошенный уголок бледных губ, безжизненно лежащие руки… Что бы он ни сделал — это выпило из него все силы. Так что Дарир, как смог подняться и привести себя чуть-чуть в порядок, первым делом унёс его в ванную умыться, пытаясь хоть так помочь. И спешно сменил невольно испорченное ему постельное. К счастью, господин Ясон ничего насчёт этого не сказал. Почему? Дар не знал. И звать врача он фурнитуру запретил.       Уложив заботливо переодетого в свежее больного господина обратно и привычно самостоятельно обработав раны, затем, запинаясь, подбирая слова, юноша описал, как смог, увиденное и свои ощущения, явно озадачив внимательного слушателя. Блонди нахмурился, но пытать подробно расспросами не стал. Как и объяснять что-либо. Отпустил, как и обещал, измученного слугу, согласившись на ужин, поданный кем-нибудь другим.       А тот осознал, что уйти не сможет.       Господин Клемент спит, впрочем, заботиться о быте господина Минка не входило в его обязанности врача. Прислать одного из лакеев? Чужому неизбежному любопытству хозяин не обрадуется. И в апартаментах не убрано, а он этого очень не любит. Будет беспокоиться. Злиться.       Усталость от творящегося в последние дни непрерывного и необъяснимого кошмара вдруг навалилась такая свинцовая, что аж обернулась своей противоположностью — обманчивой лихорадочной гиперактивностью. В результате её наложения на тихую внутреннюю истерику от незапланированного, но эффектного почти визита в Бездну, даже всякий намёк на сон сбежал. Может, это и к лучшему? Если действовать неспеша, то он сумеет, несмотря на периодически плывущее сознание и дрожащие пальцы, позаботиться о необходимом комфорте блонди, а потом, быть может, за привычными хлопотами постепенно успокоится сам? И уснуть уже получится. Багровые закатные лучи согласно играли в прятки с сумерками по углам…       Собирая на кухне лёгкий и питательный ужин: омлет со сладким перцем, шампиньонами и зелёным луком, салат из свежих помидоров черри и авокадо с зеленью и соком лайма, рулетики из ветчины с тёртым сыром и оливками, несколько напитков на выбор, пирожные из безе с орехами и шоколадом и обещанные ещё вчера господину трубочки, — Дарир старательно сдерживал дрожь в руках. Он чувствовал, как его отчётливо морозит от панического ужаса, снова застывшего куском льда глубоко внутри. Давно и прочно забытое ощущение. И ведь сам кругом виноват. Расслабился, умилённо ухаживая за беспомощным дзинкотаем, словно упоённо играя с изысканной бесценной куклой? Опять чувства непрошено проснулись? Позаботиться о покое господина захотелось? Проявить характер и собственную волю? Получи заслуженное. Блонди — не человек. Даже слепой и полупарализованный — он не только разумен и невероятно проницателен, он — опасен. Очень опасен. Осознанно скрыв информацию о покушениях на господина Рики, Дар ведь глубоко внутри знал, что Ясон-сама очень быстро узнает о его недомолвках. Он знал, что наказание будет, и будет жестоким. Он только не знал — какое. Впрочем, он этого не знал и теперь. Если таковы его эксперименты, которые не наказание… Фурнитуру было жутко заранее. До холодного пота между лопаток и потемнения в глазах.       Зато Дарир неожиданно лично познакомился с тем, как нежно-безжалостны сильные руки высшего из высших, когда вчера хозяин прикоснулся к нему впервые. Интересно, что чувствовал в его объятиях Рики? Сходивший от минковских прикосновений с ума, вопреки собственной ненависти и гордости тянувшийся за расчётливой лаской прохладных тонких пальцев… властно насиловавших нежную плоть. Фурнитуру было жаль, что, когда господин протянул смертоносную точёную ладонь к его лицу, непрошено накрывшая паника от свежих воспоминаний о негнущейся ладони Андериса, замотанной в промокшие от крови бинты, ввела в ступор, почти отключая сознание. Не дав в полной мере оценить эти уникальные минуты. Но зато повезло, что на этот раз уродовать виноватого фурнитура, как одного из своих предыдущих — красноволосого Катце — Ясон-сама не стал. Впрочем, он никогда не повторялся в наказаниях. Ощупал Дарира всего с головы до ног, изучил внутри и снаружи, и отпустил невредимым. Чего хотел? Удостовериться в его кастрированности и пригодности для работы фурнитуром? Или в девственности и пригодности для вязки, как пэта? Или… Фантазия буксовала, подобно завязшей в грязи телеге, потому что ни из одного предположения не следовала необходимость есть побольше. Что он задумал? Ведь не скажет, пока сам не захочет, и не догадаешься ни за что, что у господина Минка на уме. Самый непредсказуемый из Блонди. Больше него на Амои боялись только господина Ама. И то далеко не все.       — Будут ещё пожелания, господин?       — Нет. Уберёшь со стола, поможешь мне лечь и свободен до завтра. Меня не беспокоить.       — Слушаюсь, господин Ясон. Приятного аппетита.       Когда в Гардиан его отобрали в будущие фурнитуры Дворцовой башни Эос и увезли в медицинский центр в Танагуре для модификации, Ноа, как его тогда звали, был счастлив. Ведь, будучи сообразительным, наблюдательным и практичным, он уже задался вопросом — а куда дальше ежегодно деваются выпускники приюта? И сам нашёл на него ответ из оговорок, недомолвок, подслушанных разговоров: Керес. Страшные трущобы Мидаса, где выживает сильнейший. Но Ноа особо сильным или агрессивным не был, он был умным и симпатичным. Спокойным и послушным. И по жадным взглядам сверстников, по их грязным шуткам без труда отчётливо представил свою дальнейшую судьбу, когда его перестанет защищать система приюта.       Предложение работы в столь восхитительном месте, недостижимом для обычных людей местном рае, подростка обрадовало. Это значило, что его ум, его старания в учёбе оценили по достоинству, что ему не придётся голодать, болеть, драться с каждым встречным за свою жизнь и неприкосновенность. Что он комфортно и достойно проживёт жизнь бок о бок с живыми богами — амойской элитой, которую и видеть-то доводилось даже не каждому гражданину. Увиденные в окно кара и в медцентре дзинкотаи были завораживающи: грациозно шагающие куда-то по своим неведомым делам невероятно прекрасные создания в причудливой одежде с длинными сверкающими волосами и холодными безразличными лицами, изредка сопровождаемые почти такими же прекрасными, весёлыми и нарядными детьми. А то, что привилегии придётся отработать… Ничего страшного. На Амои даже смерть бесплатной не была. Это знали все.       — Что желаете из напитков, господин: горячий чай, свежевыжатый сок, лимонад со льдом, ласси?       — Какой чай?       — Чёрный, с добавлением бутонов жёлтой розы, ройбоса, миндаля и бессмертника(1).       — Чай. Трубочки со сливками?       — У вашей правой руки, господин.       Правда, дальше всё оказалось совсем не так радужно, как представлялось поначалу. Его кастрировали. Нет, самой операции Ноа не помнил — уснул, проснулся с тяжёлой головой, словно набитой ватой, и слабой болью по всему телу, машинально пощупал особенно больное место внизу живота… и ничего там не нашёл. Но ему было нехорошо настолько, что мальчик — или больше не мальчик? — ничего не успел почувствовать и снова отключился. В следующее пробуждение, ошарашившее теперь уже фурнитура наличием второго дополнительного комплекта воспоминаний о жизни некоего Дарира, Ноа о своей неполноценности вспомнил только в туалете. Но жуткая каша в голове отвлекала капитально, а потом было поздно истерить, и он и не стал.       Изумлённо изучая довольные лица своих вчерашних соседей по блоку, которые спокойно откликались на новые имена и ни словом не упоминали о Гардиан, азартно обсуждая какому хозяину хотелось бы понравиться, Ноа столкнулся взглядом с пронизывающими тёмно-лиловыми глазами наблюдателя-Сапфира и понял, что выдал себя. Да, теперь он знал, как классифицируется элита. Он знал, как живут обитатели Эос, кто такие те полуголые красивые дети, какова предстоящая ему работа. Он знал множество вещей, о которых раньше не имел никакого понятия, и ему было жутко. Потому что это означало, что ему не только тело переделали, но и в мозгах, как следует, покопались. Не оставив ничего своего. Нейрокоррекция: полное стирание и перезапись личности. В Гардиан о таком шёпотом по ночам страшилки рассказывали, спрятавшись под одеяла после отбоя. Оказалось, не врали… Хотя — нет, в отличие от всех прочих приютских ребят, он себя-прежнего не забыл. Но чем это грозило в дальнейшем?       — Вы позволите закрыть на ночь окна, господин? Становится прохладно. Вы желаете лечь сейчас?       Послушно отправившись за поманившим его безымянным Сапфиром (а куда было бежать?), Ноа-Дарир безропотно прошёл через ряд странного вида аппаратов, безжалостно подтвердивших наличие брака в виде сохранившейся прежней личности. Спокойный, по-элитному великолепный Нефрит в светло-голубом лабораторном халате с ярлычком «ОКК» на кармане, заполнявший новые данные в его личное дело, на осторожный вопрос о возможной дальнейшей судьбе пренебрежительно смерил взглядом наглую мебель и посоветовал не беспокоиться зря, потому что он больше никогда и ничего сам решать не будет. Теперь его жизнь полностью принадлежит элите, фурнитуру же следует молча выполнять любые приказания хозяев.       Следующие дни превратились для растерянного юноши — называть себя мальчиком он больше не мог, как-то резко повзрослев — в сплошной кошмар, заполненный неизвестностью, осмыслением полученных знаний, фильтрацией перепутавшихся в причудливый клубок своих-чужих воспоминаний и непрерывным словесным поносом постепенно разбираемых новыми хозяевами откорректированных товарищей по несчастью. Или счастью? Он так и не смог для себя этого определить. То, что бракованного слугу не предложат никому важному, а важными среди элитаров себя считали все до единого, новоявленный «Дарир» отлично понимал. Но куда его тогда? Он ведь не виноват в сбое отлаженной процедуры! Хоть бы не утилизировали… Не утилизировали, посчитав невыгодным не окупить даже затраты на переделку.       Дефектного фурнитура оставили при провинившейся лаборатории в качестве напоминания-наказания, ежемесячно вычитая из её бюджета на его содержание стандартные суммы. Юноше же поручили выполнение самой простой и грязной работы, зато там он в совершенстве научился управляться с любой, а не только бытовой, техникой, насмотревшись на виртуозный профессионализм цветных элитников-специалистов. Предсказуемо не замечавших осторожного любопытства тихой безропотной «мебели». Негодного балласта, отлично осознававшего по краю какой пропасти он ходит. И именно там Дарир перестал воспринимать пэтов людьми после того, что с ними творили на его глазах в научных целях. Раньше он не задумывался, что у слов «опыты» и «пытки» один корень.       Неслышный стук коробок. Тихое шуршание тончайшей упаковочной бумаги аккуратно разбираемых доставленных заказов. Шорох пакетов и развязываемых лент. Рубашки, брюки, шёлковые летние халаты, похожие на привычные мужские юката, и мягчайшие махровые банные из лучшего хлопка. Пара плотных уличных плащей с глубокими капюшонами, кардиганы и домашние пиджаки, носки, удобное нижнее бельё. «Безупречный вид — безупречный дух». Его хозяин и дом господина Фредерика должны быть всегда идеальны. Это особая гордость фурнитура — образцовое выполнение своих обязанностей.       Новое постельное бельё, скатерти, полотенца, пледы, новые шторы для кабинета господина графа. Туфли и тапочки из самой тонкой и мягкой кожи для безжизненных ног господина Минка (Дарир предупредил сапожника, что, в случае малейшего неудобства изготовленной для господина обуви, самому нерадивому башмачнику его продукция не потребуется больше никогда в жизни — тот побледнел и проникся. Репутация Чёрного графа рен Фоск работала не хуже репутации блонди из прошлой жизни). Маски в тон присланным костюмам. Изготовленный на заказ набор щёток для ухода за густейшими блондиевскими волосами из чернёного серебра и перламутра с монограммой владельца (2). Лучшая косметика на основе морской соли, местных трав и оливкового масла. Демонстрационные наборы пробников редчайших чаёв и диковинных сладостей от лучших производителей, позолоченный маникюрный набор (наконец-то, прибыл), ароматические масла и лекарства, и прочее, и прочее. Распаковать, проверить качество, сверить с выставленными счетами, подписав те на оплату, разложить полученное по местам, выбросить упаковки и прочий мусор. Чтобы к утру был наведён идеальный порядок. Как положено.       Тем ярче оказался шок, когда четыре года спустя из лаборатории его внезапно забрал к себе Блонди. Да какой! Сам Глава Синдиката Ясон Минк! Вопросительная тишина и удивлённо приподнятые брови недоумевающе кланяющихся господину встречных цветных элитаров всю дорогу сопровождали его, выбраковку, покорно следовавшего за высоченной грациозной фигурой, облитой переливающимся живым золотом чудесных длиннющих волос — символом высочайшего статуса.       Вот когда он прочувствовал впервые смысл жёсткой иерархии амойской элиты! Когда стала ему очевидна пропасть между классами изначально вроде бы одинаково безукоризненных существ. Блонди, легко шагая по показавшимся Дару с перепугу бесконечными коридорам медцентра, излучал столько власти, внутренней силы и величия, что все непроизвольно уступали ему дорогу, за несколько шагов почтительно отступая к стенам. Словно он заполнял своей энергией окружающее пространство, подавляя и выдавливая более слабых дзинкотаев на обочину. Мягкие, чуть томные движения, гармонично струящиеся по строгим, классическим складкам повседневного сьюта густые и гладкие волосы, спокойный уверенный разворот широченных плеч не могли скрыть мужественности и смертоносной скорости, таящихся в нём.       Нет, на самом деле, конечно, цветная элита не переставала быть гордой, ослепительно-красивой или аристократично-грациозной. Но всё вот это на фоне настоящего повелителя планеты, любимого сына Юпитер как-то бледнело. Меркло. Терялось. Потому что Блонди Ясон Минк недостижимо превосходил остальных во всём. А то необъяснимое, просто-таки физическое ощущение его присутствия, возникавшее за несколько мгновений до того, как он входил в комнату, внимательные взгляды-прикосновения, давление непреклонной воли хозяина, при его желании ставившей окружающих на колени в прямом смысле слова, потом постоянно поражали фурнитура.       Сопровождая пэтов господина на суаре и пати, никем не замечаемый, он скоро обратил внимание, что дорогу любому золотоволосому члену Синдиката уступали неизменно все. Даже не столько из почтения к недосягаемому статусу или угрозы жестокого наказания за малейшее неуважение, а из инстинктивного желания оказаться как можно дальше от них. Это ясно читалось на лицах и в жестах людей, которые сами не понимали, что происходит. Так они и метались: нечеловеческая красота дзинкотаев и алчная надежда привлечь их внимание тянули к ним — инстинкт самосохранения требовал бежать прочь. Впрочем, Блонди явно знали о своём воздействии и умели как-то контролировать его силу, предусмотрительно блокируя её на время участия в светских мероприятиях, зато в другое время находиться с ними рядом было ощутимо тяжело. Лишь пэты переносили происходящее, ничего не замечая. Но они были специально так выведены, насколько фурнитур смог со временем понять. Академки потому и предназначались для Блонди в первую очередь — эти искусственные, генмодифицированные ручные зверушки, наоборот, были счастливы и расцветали, когда на них обращалось высочайшее внимание. Для них самой желанной наградой было позволение сесть у ног владельца.       В день же их первой встречи, ему, ещё ничего такого не знающему, происходящее напомнило выставку породистых собак или кошек у людей, о которых имелись обучающие фильмы в Гардиан. Или амойские аукционы пэтов, виденные им позже в архивах лабораторной сети. Когда все участники породистые, красивые и ухоженные. Но одни — породистее других. У победителей — нечто особенное во взгляде. Особая стать и блеск. Безусловная уверенность в собственной исключительности. Мощь такая, что рядом с ними забываешь дышать, любуясь их отточенным совершенством.       Стараясь не отставать от нового хозяина, ни разу не оглянувшегося на своё сомнительное приобретение после единственного изучающего взгляда, он дошёл до выхода, повинуясь едва заметному изящному жесту, покорно молча сел в новейший аэрокар, предупредительно поданный охраной к самому крыльцу. Осмелившись внутри тихонько погладить ладонью бархатистое сиденье, вдохнуть ставший для него быстро наваждением сексуальный, яркий запах солнечного утра, цветов и простора, и незаметно покосился на уверенно занявшего своё место ошеломительно-прекрасного водителя. Отныне — его единственного владельца и господина. Тихий приказ певучего глубокого тенора, в котором едва слышно сталкивались льдинки: «Эос», — и они взлетают в светло-сиреневое небо, направляясь в закрывший было для Дарира двери амойский рай.       После, возясь на служебной половине апартаментов Главы Синдиката, он, бывало, думал о том, что обычным людям, даже очень богатым и высокопоставленным, редко везло увидеть танагурскую элиту не по головизору, а вживую. Не говоря уж о том, чтобы провести с ними рядом сколько-нибудь значительное время, тем более с элитой элиты — Блонди. Идеальные, надменные и бесстрастные существа избегали общества людей, окружая себя стеной холодного и высокомерного молчания, считая их презренными отбросами, генетическим мусором, никчёмными дикарями. Категорически исключались любые эмоциональные и тактильные контакты с кем-либо, в том числе, с личной прислугой. У элитаров не было личных отношений ни с кем, даже между собой, — только деловые. Дзинкотаи — безупречное сочетание разума и расчёта, существа, лишённые низменных животных желаний и инстинктов, что в сочетании с зашкаливающим интеллектом давало им безграничную власть над собой и окружающими. В чьей жизни безраздельно царили лишь долг и верность Юпитер.       Когда он узнал хозяина получше, то убедился — людей и амойскую элиту, в самом деле, оказалось невозможно сравнивать. Ни по каким параметрам. Две абсолютно разные расы.       В общем, избранный одним из небожителей, нет, самым высокопоставленным небожителем, Дарир почти искрился в тот далёкий день от гордости. От осознания подаренного ему права находиться рядом с этим волшебным существом. Служить ему. Уже прочувствовавший ледяное дыхание смерти на затылке и переживший полный курс унижений фурнитур поклялся сам себе тогда стать самым-самым, чтобы его невероятный спаситель никогда не пожалел о своём необъяснимо-странном выборе.       И он стал. Секрет оказался прост — покорность, старательность и незаметность, как и сказал ему давным-давно оставшийся безымянным Нефрит из отдела контроля качества. Никогда и не обладавший бунтарским духом, Дарир вдумчиво вникал во все тонкости ведения хозяйства, учась у Терри — старшего фурнитура, приглядываясь к царящим в апартаментах, и в башне в целом, порядкам. Незаметно изучал привычки и предпочтения господина, ловил малейшие оттенки его настроения, в надежде угодить своему золотому богу, долго проверявшему его на пригодность разными способами, от явных до весьма замысловатых. Впрочем, разве могло быть иначе? Господина Ясона не могли не предупредить, что он выбрал брак, а быть фурнитуром Блонди — очень большая честь и ответственность. Но природная сообразительность полукровки позволила ему выйти из этих тестов победителем, доказавшим свою абсолютную преданность и полезность.       Тщательно и как можно тише вымыть сантехнику, протереть от пыли подоконник и каждую полочку, проверив попутно количество содержимого флаконов и тюбиков, отложить заканчивающиеся, расставить по местам прибывшие обновки, закрутить брошенные в спешке крышки. Поменять полотенца на свежие и вернуть на крючок чистый выглаженный халат. Протереть до блеска зеркало, неважно, что слепой господин в него не смотрит, вымыть пол. Унести корзину с грязным бельём прачке. Готово.       Так продолжалось до того дня, когда Ясон-сама вернулся из какой-то очередной поездки усталым до такой степени, что заболел. Нет, искусственные тела элиты не болели, как человеческие, но как назвать его состояние по-другому Дарир не знал. Господин заперся в апартаментах, приказал затемнить все окна и спал несколько дней. Вставая только, чтобы поплавать в личном бассейне да молча полюбоваться на приватное пэт-шоу своих последних приобретений. Он отключил комм, приказал всем звонящим на домашний терминал отвечать, что не принимает, кроме экстренных звонков по особой выделенной линии, и спал. А потом стал каждый день одеваться, словно на торжественный приём, и неизменно оставался дома, часами стоя при полном параде у панорамного окна огромной холодной гостиной. Сжимая в затянутой в белоснежную перчатку руке бокал какого-нибудь редкого вина, задумчиво глядя то в него, то вниз, на математически-идеальный рисунок улиц Танагуры, нарядно сияющих огнями фонарей и аэрокаров.       Что случилось? Чего именно он ежедневно стойко ждал, словно вызова на утилизацию? О чём думал, не позволяя себе даже глотка для снятия практически звенящего в воздухе напряжения? Погружённый в собственные мысли, смятения встревоженных, недоумевающих фурнитуров господин попросту не замечал.       В те дни отношение к нему Дарира совершенно изменилось. Он почувствовал себя… ответственным за хозяина? Переживал за него, слишком хорошо зная по себе каково это — когда некому разделить с тобой боль и грусть. Может, даже страх, но чего мог бы бояться Блонди, Глава Синдиката Амои — у Дарира фантазии не хватало. Если только Юпитер? Но на это ничто не указывало, вообще ни на что ничего не указывало.       Конечно, со временем, человек преодолевает свои проблемы и сам, но с каждым разом словно какой-то кусочек его сердца отмирает. У Дарира так умерло почти всё, и он не хотел, чтобы с удивительным дзинкотаем случилось то же самое. В те странные дни Ясон-сама словно стряхнул с себя всё ненастоящее, наигранно-глянцевое, показное и позволил себе вдали от чужих оценивающих глаз ненадолго стать тем, кем являлся на самом деле. Вымотанным ненормированной работой, постоянным нечеловеческим напряжением и невообразимой ответственностью молодым мужчиной. Ужасно одиноким мужчиной. Но именно таким — человечным, уязвимым — он окончательно и навсегда завоевал безусловную преданность своего молчаливого слуги.       Уже достаточно изучив своеобразный нрав господина, тихого и мягкого, с обманчиво-шёлковым голосом, плавными, текучими движениями и безмятежными, словно вечернее небо глазами — никогда не уступавшего, если что-то шло вразрез с его желаниями, и всегда добивавшегося своего; чьё право возглавлять Синдикат не пытался оспаривать никто и никогда: ни гениальный господин Ам, ни всезнающий интриган господин Зави, ни воинственный господин Салас, не говоря уж о низшей элите, смотревшей на него, как на бога во плоти; прекрасно понимая, что никакой помощи тот никогда не попросит, да и не примет ни от кого, кроме, быть может, одного-единственного существа, Дарир решил схитрить. Забрал прикреплённого пэта на прогулку в Салон, дождался там одного из фурнитуров господина Ама и «проболтался», точно зная, что тот немедленно доложит, кому надо. После чего, с чувством выполненного долга, спокойно вернулся домой. И точно, не прошло и часа, как господин Рауль стремительно входил в минковские двери, игнорируя формальные протесты специально крутившегося у входа Дарира (проще было их послушно открыть встревоженному высочайшему гостю, чем менять потом выбитые дроидами сопровождения. А дальше аккуратно спровоцированный златокудрый биотехнолог и единственный, если так можно сказать, друг господина Ясона прорвётся сам кумулятивным снарядом, кто бы сомневался в нём). Оценив одним придирчивым «рентгеновским» взглядом открывшийся ему вид, господин Ам, едва заметно, недовольно поджал безупречно очерченные губы, бесцеремонно ухватил изумлённого растерявшегося хозяина за локоть и непреклонно утащил за собой.       Теперь — спальня. Протереть везде пыль, ступая на цыпочках, чтобы не потревожить, не ранить болезненно обострившийся слух отдыхающего господина. Отмыть засохший круглый след от донышка чашки с одного из лакейских столов. Вот что за ленивые свиньи?! Неужели так сложно ставить её на блюдце? Завтра же оштрафую обоих, не разбираясь, кто именно виноват, так лучше и дойдёт, и запомнится.       Мягкой шваброй беззвучно подмести нанесённый ветром с пляжа песок и рассыпанные крошки от неловкой недавней трапезы, жаль, эосских моющих роботов-пылесосов тут нет. Поэтому приходится стелить толстую тряпку под ведро, чтобы не гремело и не царапало пол, и вперёд — отмывать каждую плитку метр за метром, удаляя следы всех сегодняшних посетителей, сразу вытирая насухо, чтобы избежать неопрятных разводов. Потом второй раз пройти, неслышно натирая защитной полиролью для камня. Завтра будет достаточно только подмести. И цветы утром на свежие сменить. Господину они, кажется, нравятся, если пахнут не слишком резко. Впрочем, его чувства опять наглухо скрыты под пластами высокомерного льда и непроницаемыми масками Блонди. Что там, за ними? Злость? Надежда? Безразличие?.. Не узнать никому. Оттого так бесценны становились редчайшие мгновения искренности, как его вчерашняя солнечная улыбка, прорвавшаяся в реальность на грани сна-беспамятства и укравшая покой у случайных свидетелей. Настоящая улыбка, совершенно не предназначенная для чужих глаз. Интересно, Рики-сама такую видел? Хоть раз? Именно за такую было не жалко отдать всё, включая жизнь.       Что тогда случилось, как именно и чем сумел помочь господин Ам — так и осталось тайной для любопытного фурнитура, но с того момента он взял своеобразное «шефство» над хозяином, правда, продолжавшееся недолго. Сначала ему намекнул не выдумывать глупостей и не привязываться к бессердечному элитнику Терри. А потом господин Ясон, за очередного прикреплённого к Дариру пэта, случайно заблудившегося по пути в Игровую и закатившего безобразную истерику охране, задержавшей испуганно рыдающего потеряшку, отправил фурнитура в «айджэй».       Пэтам требовалось только быть послушными, милыми и неутомимыми в сексе — всё остальное им прощалось. Разумеется, они были разными не только внешне. Кто-то быстро учился необходимому: как распознавать понятные даже безграмотным символы на кнопках, как добраться от дома до Салона, где собираются пэты, как работают лифты, как открываются двери — кому-то явно не хватало ума и способностей. Но фурнитур получал по полной за малейшую провинность подопечного, автоматически становившуюся его виной. Обучение питомцев служило главной проверкой функциональных способностей, и если «мебель» не сумеет в установленное время втолковать необходимые знания прикреплённому пэту, именно для него это обернётся крайне плохо.       Элита сверхрациональна. Она не потерпит ни малейшего неуважения, не упустит ни одной оплошности, не шевельнёт пальцем без выгоды для себя. И она не знает таких понятий, как совесть, жалость, сострадание, прощение. Есть правила — писаные и неписаные. Они всем известны. Если ты их соблюдаешь — тебя не замечают. Если нет — получишь наказание. Для пэтов наказание назначали их хозяева, а приводили в исполнение фурнитуры. Это могло быть что угодно — от изоляции в комнате, без развлечений, сладостей и вязок, до порки. Самыми ужасными среди питомцев считались физические наказания, оставлявшие шрамы на ранее безупречных тельцах, ведь такой пэт терял всякую привлекательность и ценность и немедленно перепродавался вон из Дворцовой башни. Тратить деньги и усилия на лечение бабочек-однодневок никто не собирался, проще было заменить сломанную игрушку новой.       А вот с провинившимися фурнитурами дело обстояло сложнее. Запереть? Так для них получится внезапный выходной — где тут наказание? Приказать мебели пороть друг друга? Чушь. Наказывать их лично? Господа не собирались утруждаться. Морить голодом?.. Нет, элита не желала терпеть отлынивание от работы запертой или больной после расправы мебели. И тут каждый изощрялся, как мог, чтобы проученные получили сполна, не утратив способности функционировать дальше, как им положено.       Самым обычным и самым страшным среди фурнитуров наказанием считался «айджэй». Название представляло собой аббревиатуру слов «Itami jenerēta» — генератор боли. Но никто не пожелал разговаривать с новеньким на эту тему. Объяснить. Просто отворачивались и уходили, поэтому Дар не знал в тот день, чего ему ждать. Вызванный недовольным Минком Рубин отвёл наказанного в незнакомую комнату в Калга, посадил в кресло, вроде стоматологического, закрепил руки-ноги-туловище, надел нейронный шлем с каппой… и включил ад.       Всего десять минут пытки хуже смерти, когда нервы горят раскалённой проволокой и замерзают колючим льдом, вспарывая изнутри мышцы и кожу, когда их медленно вытягивают из тела по одному, вырывая нечеловеческий вой боли и ужаса от вида выдранных из тебя белёсых длинных ниточек, когда зубы стерлись бы в крошку, не мешай этому впихнутый между ними кусок силикона, когда душит чёрная паника от абсолютной беспомощности, не дающая сообразить, что это — только иллюзии, где никто не поможет и не спасёт. Десять чудовищнейших минут…       Невозмутимый Рубин равнодушно пояснил трясущемуся полуобморочному юноше, пока отстёгивал того, что это была очень щадящая расплата за допущенную ошибку, практически легкая трёпка для острастки, только потому, что незначительно и впервые подвёл своего владельца. Если же провинишься сильно или неоднократно, то хозяин может назначить провести в генераторе до нескольких часов, отчего некоторые сходили с ума. Но подобрать под интерьер нового, жаждущего всячески услужить фурнитура проблемы не составляет, поэтому, если жить не надоело, стоит впредь беспрекословно выполнять волю господина и безупречно — свои обязанности. Вот и иди, работай, ведь тело твоё в полном порядке, просто полежало в удобном кресле каких-то десять минут…       Обойти методично, одну за другой пустующие комнаты каждого из трёх этажей господского крыла, беглым взглядом проверяя работу прислуги. Порядок, чистоту, готовность к завтрашнему дню. Отметить, кого поощрить, а кого наказать за лень. Прикинуть, что следует дальше сделать для создания комфорта в старом особняке, чтобы постепенно превратить его в дом. Тёплый и уютный дом для выздоравливающего блонди и его любимого полукровки-принца. И свой.       После такого вся возникшая было привязанность к господину Ясону прошла. Остававшиеся после формально безвозвратно окончившейся жизни «генетического мусора» по имени Ноа огрызки скудных эмоций словно выключили окончательно. Дёрнули незримый рубильник.       Душу затопило безразличие, затянуло серой паутиной равнодушия с прилипшими высохшими трупиками чувств. Ему стало всё равно, что прикажут делать: обучать пэтов правильной мастурбации или программировать робота-уборщика, депилировать-промывать к пэт-шоу бесконечно-одинаковые зады или гладить одежду хозяина, пороть тупых капризных кукол, могущих в любой момент своими фокусами отправить его снова в айджэй, выгуливать их или готовить им еду. Зато стали понятны прошлые умолчания старших — как о подобном расскажешь, если даже спустя годы и целую жизнь вспоминать о произошедшем ему было откровенно жутко? Стали ясны причины тщательно скрываемого унизительного животного страха перед всемогущей элитой всех без исключения остальных обитателей Эос — и фурнитуров, и пэтов.       Раньше Ноа-Дарир не понимал, как можно не влюбиться в это божественное совершенство? Живя с ними рядом год за годом. Любуясь на них, стремительно проплывающих по роскошным апартаментам и коридорам в строгих рабочих и блистательных парадных костюмах. Слушая краем уха изощрённо-интеллектуальные споры и беседы на приёмах, ведущиеся вызывавшими трепет, божественно-красивыми, чарующими низкими голосами. Подсматривая сложнейшие комбинации, выстраиваемые в голосфере на недоступных для человеческого восприятия скоростях, когда господин Ясон, иногда, работал дома, в личном кабинете. Что уж говорить об ослепительной наготе несравненных элитаров, доступной для лицезрения только старшим, помогающим господам в ванной, с уходом за волосами, с гардеробом? И даже собственная кастрация в какой-то момент стала казаться ему не такой уж неоправданной, невозможно было бы работать с круглосуточным каменным стояком в штанах.       А после «айджэя» осознал — ужас и привязанность не могут существовать одновременно. Тем более, что ничьи чувства элите не были нужны. Малейшие их проявления у мебели считались недостойными, отталкивающими, равняющими избранных слуг с грязными кересскими животными или безмозглыми игрушками-пэтами, которые не в состоянии управлять собой, да им и не надо. Они методично изживались, немедленно строго наказывались тяжёлой и унизительной дополнительной работой. Никто ведь из них не помнил, кто они на самом деле, откуда попали во дворец развратной Утренней зари (3). От фурнитуров требовалось, как ни крамольно это может прозвучать, стать упрощёнными подобиями своих хозяев. У них культивировались и поощрялись такие качества, как невозмутимость, собранность, ловкость, расторопность, исполнительность, умение понимать несказанное, а ещё почтительность, послушность, незаметность… Живые безгласные вещи. Мебель. И кастрировала их элита вовсе не для удобства самих доверенных слуг, а для снижения уровня этой самой эмоциональности и для неприкосновенности своих сексуально озабоченных и дорогостоящих «атрибутов принадлежности к высшим». Своих живых игрушек — пэтов.       Всё, что он полагал правдой, вновь обернулось ложью. Насмешливой, тонкой, неуловимой улыбкой Ледяного блонди, никогда не отражающейся в невероятных удлинённых нечеловечески-синих глазах. Так улыбаются античные статуи — одними дивными мраморно-стылыми губами.       Появившаяся было причина для гордости — возможность служить необычайному хозяину, Главе Синдиката, своему спасителю, заботиться о нём — выцвела, как заношенная приютская рубашка. И жизнь не предвещала перемен, пока непредсказуемый господин Ясон не принёс однажды домой новую странную забаву — до боли знакомого парнишку, у которого даже вечно растрёпанные волосы непокорно топорщились, что с ними ни делай. Рики, самый знаменитый в Гардиан бедокур и хулиган, регулярно называемый задёрганными воспитателями «истинным воплощением Рагона», свисал потрёпанной бессознательной тряпочкой с затянутых в белоснежные перчатки стальных рук довольно улыбающегося Блонди. Составляя с бело-золотой совершенной статуей всемогущего элитника режущий глаза и, одновременно, завораживающий контраст. Дарир тогда впервые видел, чтобы господин Минк кого-то касался вообще, за исключением господина Ама, а уж нести на собственных руках?! Не озадачив этим, если уж так захотелось, одного из всегда сопровождающих его дроидов охраны?! Немыслимо. Скандально. Но… господин тогда впервые улыбался неправильно и незнакомо — только глубокими потемневшими глазами, странно мерцавшими на всегда бесстрастном лице, явно предвкушая заранее острое запретное развлечение.       А затем этот чернявый шестнадцатилетний буян, драчун и матершинник, по приказу хозяина, превратился на три долгих безумных года в персональное ежедневное наказание Дарира, показавшее ему совершенно другого Ясона Минка. Такого, которого не знал и не видел никто и никогда.       И вот, спасая это невероятное дикое существо, начавшее гаснуть, уходить, как вода в песок, после совершённого над ним бесчеловечного насилия и получения им на член персонально разработанной по заказу владельца модификации айджэя под видом пэт-ринга — редчайшего, отвергнутого за неудобство в использовании D-типа, но трущобного полукровку Рики никто вязать и не собирался; преклоняясь перед полыхающими безумием взаимными страстью-ненавистью обоих упрямцев, не желавших уступить друг другу ни полшага, ни вздоха, при этом синхронно плевавших на кипящий вокруг них скандалами растерянный Эос — Дарир выпустил на волю несгибаемого кересского бунтаря. Заплатив жизнью за глоток свободы для своего нового кумира. За минуту истины для живого бессердечного бога.       Жалел ли он о сделанном? Нет. К тому же, господин Ясон был великодушен и приказал в награду за откровенный разговор и пять лет безупречной в остальном службы утилизировать его безболезненно. Одним сиреневым утром под равнодушными, как элита, небесами Амои двадцатидвухлетний фурнитур-выбраковка, взломавший, пользуясь полученными давным-давно в лаборатории нейрокоррекции знаниями, охранную систему Дворцовой башни и отпустивший на недостижимую, но столь желанную тому свободу любимого пэта Главы Синдиката, уснул, чтобы больше не проснуться. Прожив на целых девять лет больше, чем должен был изначально. И никак не рассчитывал на новую встречу с убийственной парочкой.       Жалел ли он об этой встрече? Тоже нет. За столько лет, проведённых вместе, Дарир умудрился врасти сердцем в эту пару сумасшедших, не представляя себе жизни без наблюдения за их ежедневным противостоянием-союзом и незаметной помощи обоим гордецам. Чудом выпавшая ему новая возможность видеть, как непреклонно сражается с болезнью и слабостью гордый блонди, как горят чёрные глаза-звёзды и рвутся из измученного сердца песни влюблённого полукровки, находиться рядом, когда они помирятся и ринутся покорять этот мир — разве может что-то быть прекраснее? Он завидовал сам себе, напоминая не расслабляться, потому что нельзя недооценивать господина Ясона. И ненаследного принца-нага, бывшего питбуля «Горячей Полосы» недооценивать нельзя.       Закончив обход и поднявшись в свой кабинет, предусмотрительно устроенный им в соседней комнате с кабинетом господина Фредерика, Дарир принялся разбирать накопившуюся за день почту. Приглашения, счета, каталоги с образцами от мастеров для планирования дальнейшего ремонта, отчёты управляющих населёнными пунктами, землями и производствами, входящими во владения графа-герцога-принца, предварительные заказы от дилеров по продаже скоростных эксклюзивов Демона, личные письма. Хорошо, что рабочие документы сюда не пересылали. Что бы он с ними делал? Особенно, учитывая нынешние титул и должность бывшего пэта и секретность его работы. У господина Ясона в плане бумаг пока было тихо, благодаря слепоте и изолированности. Но это явно долго не продлится — первая ласточка-табеллион уже нашла дорогу в старое поместье рен Фоск, засвидетельствовав договор хозяина с господином Клементом. А значит, скоро последуют договора на разные работы и оборудование, счета, акты, накладные, дополнительные соглашения, макеты, инструкции, отчёты и прочие журналы учёта всего на свете, особенно морочные тем, что вести их придётся именно ему, и к тому же, вручную на бумаге, за неимением на Эльтарне компьютеров. Сегодняшние поручения тоже бесчисленными отчётами-счетами-уточнениями завалят. Ничего, он справится, если удастся своевременно подобрать дозволенную ему господином Ясоном подходящую пару младших фурнитуров, что максимально возьмут на себя обустройство повседневного комфорта требовательного блонди. Где бы их поискать? Может, в своём приюте присмотреться? Им, безродным сиротам, ведь всё равно ничего хорошего в жизни не светит, а так — будет редчайший шанс себя проявить. Сложный, трудный, но шанс. Подучиться, заработать денег и получить рекомендации на будущее. Стать хорошооплачиваемой прислугой в доме высокопоставленного (куда уж выше?!) аристократа на всём готовом — разве это мало? Он по себе знал, что иногда — даже чересчур много. Или объявление дать в газету, пригласить на собеседование опытных профессионалов с рекомендациями? Дарир пока не мог решить. Ему по разным причинам не нравились ни тот, ни другой варианты. Ладно, это пока не горело.       С имевшимся ворохом документов юноша расправился быстро, благодаря обширному разнообразному опыту, полученному им в магистрате. На часть — ответил, часть бумаг, касающихся поместья, отложил для Северина, отдельно в кожаную папку — самые важные, для отправки с Дельмаре в Шариан. Пусть господин Фредерик сам принимает решения. Всё же тонкости аристократических и политических игр ему, вечному безродному подкидышу, были неизвестны. Такому в приютах не обучали нигде.       Когда он закончил и здесь, вокруг царила глухая ночь. Поместье спало, не считая охрану на воротах. И Дару стоило бы тоже отдохнуть, хотя ледышка внутри и не думала таять, — ведь выполнения завтрашних обязанностей ему никто не отменял. А за наплевательство на любую из них последовала бы незамедлительная кара. Лени и неповиновения господин Ясон не терпел, дисциплина всеми в его доме соблюдалась неукоснительно, за одним единственным кересским исключением из любых правил. Ускользнуть от внимания хозяина было совершенно нереально, а фантазия элиты на наказания была и осталась неистощимой. Итак уже влетел по макушку.       Глаза от переутомления слезились, слипались сами собой, поэтому, потерев их в очередной раз без видимого эффекта, он решил на сегодня закруглиться. Поднялся, закрыл окно, окинул взглядом кабинет, проверяя, всё ли на местах. Вздохнув и выключив свет, аккуратно запер двери и медленно поплёлся на свой тихий, привилегированный третий этаж для личных господских слуг. Сейчас там жили всего двое: он и дворецкий.       Усталое тело действовало на автомате, не мешая полусонному сознанию дремать на ходу: закрыть на замок дверь спальни (невозможная роскошь для приютского мальчишки и фурнитура — неприкосновенное личное пространство! даже бывшая квартирная хозяйка позволяла себе время от времени устраивать жильцу проверки), пройти в ванную, стянуть комбез, отправляя его в корзину для грязного белья, встать под душ. Тёплый личный душ. Или горячий, если захочется, но после дневной жары… Где можно было стоять столько, сколько пожелаешь. Никто не начнёт ломиться в дверь, требуя поторопиться, чтобы успели помыться все остальные, или пытаясь приставать к «дырке», которая «всё равно больше ни на что не годится». Таймер не выключит дефицитную на Амои воду. Жаль, нет такой удобной сушилки, какая была там, но это такие мелочи… Согревшись, расслабившись и освежившись, Дар тщательно вытерся огромным, как простыня, и пушистым новым полотенцем (ещё одна недостижимая для него до переезда в поместье приятная роскошь), заботливо повесил его сушиться и вернулся в спальню. Свою собственную персональную спальню.       Неяркое бра над кроватью освещало довольно уютную комнату с кофейного цвета стенами, высоким потолком и большим окном, выходившим в сад, свободно вмещавшую, помимо удобной кровати, шкаф и стол со стулом. А зачем ему больше? Кресла для приятного проведения досуга (если бы он вдруг появился) стояли по всему дому, библиотека была в его полном распоряжении, как и кухня, и собственный кабинет.       Что Дар с удовольствием притащил в свою «нору» в процессе обустройства — это пару маленьких горшков с цветами, выпрошенными у старенького садовника, должно быть, ровесника покойного графского деда, которому пообещал в ближайшее время нанять молодых расторопных помощников. И что, что вокруг поместья огромный, пока запущенный парк? Гуляй — не хочу. Любуйся. Нет. Ему, у кого вечно ничего своего не было, кто раньше даже сам себе не принадлежал, отчаянно требовалось заиметь хоть что-нибудь личное. Собственное. Помимо учебников и одежды. Бесполезную и приятную безделку.       Юноша не стал брать ничего особо капризного или экзотично-требовательного к уходу (такой подопечный у него уже был, спал сейчас в бывшей музыкальной комнате), нет. Дар выбрал один симпатичный зелёный кустик с длинными и узкими двуцветными листьями, живописно спадавшими каскадом, и второй — с яркими хрупкими цветами без запаха, похожими на танцовщиц в пышных вишнёвых юбках (4). Их он и разместил в маленьких кованых кашпо на противоположной от кровати стене, любуясь утром и вечером пёстрыми, живыми, лиственно-цветочными водопадами. Поливая, протирая от пыли, подрезая завядшее. Не сравнить с безжизненными голограммами Эос, как бы совершенны в своей имитации они ни были.       На очереди стояло приобретение чудесной картины с полуденной панорамой пустой пыльной улицы старой части Шариана. Эту небольшую, но выразительную работу он давно приметил в лавочке недалеко от магистрата, мимо которой раньше ежедневно ходил на работу. На полотне были изображены глухие белёные стены домов, кусочек протискивающейся между ними крутой, стёсанной тысячами ног до ям лестницы из светлого ракушечника и сонное море до горизонта. Не давая отвести взгляд, сияли яркими красками пышные шапки цветов, не вмещавшихся в облупившиеся уличные горшки, вольно свешивавшихся через их потрескавшиеся края. А в образованном ими теньке надменно возлежал, мерцая глазищами, шоколадный кот породы сноу-шу (5), невесть каким ветром или кораблём занесённый в их провинциальную глушь. Мирная уютная сценка. Но тогда у него не было на подобные глупости денег. Их вообще ни на что тогда не было.       Теперь деньги появились, и можно было бы попросить того же Франко и приобрести, и доставить, но… Хотелось пойти туда самому, чтобы прочувствовать весь процесс приятной, долгожданной покупки в деталях. Войти в лавочку, которую раньше только тоскливо, стараясь делать это незаметно, разглядывал через пыльное стекло витрины. Поболтать с симпатичной смешливой продавщицей, поторговаться — так, как это делали другие, настоящие покупатели с деньгами. Взглянуть новыми глазами на желанную безделушку — не разонравилась ли? Купить и потребовать завернуть, незаметно наслаждаясь чужой услужливой суетой, впервые в жизни направленной на него. Хотелось на обратном пути зайти выпить кофе с пенкой и ложечкой ароматного рома на заботливо затенённой маркизой-перголой веранде хорошего, дорогого ресторана на Площади Фонарей. «Обмыть обновку». Аккуратно поставив тщательно запакованную громоздкую покупку на соседнее плетёное кресло. И небрежно оставить замотанному официанту мелочь со сдачи «на чай».       Теперь он легко мог себе всё это позволить. Может быть, стоило даже заехать навестить бывшую квартирную хозяйку, чтобы порадовать её, что у него всё хорошо? Она всё же заботилась о нём, как умела. Поболтать и выпить чая с домашними горячими пирогами с рыбой — самой дешёвой начинкой в портовом городке…       Для всей этой «сбычи мечт» ему требовалось сначала доучиться уверенно водить подаренные графом чудесные «сумерки». Увы, для уроков вождения Дариру постоянно не хватало времени. Как-нибудь потом. Попозже. Когда станет полегче. Когда получится подобрать парочку младших фурнитуров, натаскать и спихнуть на них часть обязанностей. Когда господин Фредерик, закопав своих врагов, вернётся домой, а бешеный без него Блонди перестанет устраивать им авралы практически каждый день. И почти каждую ночь. Ничего, всё у него ещё будет. Надо только чуть-чуть подождать. Немножко потерпеть.       Кстати. Вздохнув, Дар достал из шкафа тонкую тёмно-зелёную пижаму, чтобы в случае ночного вызова не нестись по дому голышом, отодвинул штору, приоткрыл раму в поисках свежести и прохлады, впуская в комнату едва заметно зеленоватый лунный свет единственного местного ночного светила. Зажёг палочку ирраха — местного спасения от любых летающих кровопийц (хорошо, хоть господина Минка они игнорировали, видимо, его странная синяя кровь им не годилась). Погасил бра и лёг, привычно вытянувшись на спине, руки поверх одеяла. Именно так их заставляли спать и в приюте, и раньше — в Гардиан. Привычка въелась намертво.       В комнате было почти темно. Стояла глубокая ночь. Она подарила пышущей жаром земле юга желанную временную прохладу, лёгкий солёный ветерок шелестел за окном вялой от жары листвой. Сверчки уже давно закончили свои трескучие песни, а на тёмное небо высыпали крупные южные звёзды, игриво подмигивавшие зачарованному их неземной красотой юноше с измученными глазами. Полупрозрачные облака неспешно проплывали по небу, изредка то скрывая, то показывая полумесяц Кеинго. Ветер чуть усиливался, теребя невесомую занавеску, пуская по стенам томно изгибающиеся тени. В голове царила пустота. Тело гудело от усталости. А сон не шёл.       Дариру было очень страшно. И обидно. Пожалуй, в вяло ворочавшемся в груди коктейле чувств присутствовала вдобавок и злость. Злость на разговорчивого кретина барона, оказавшегося тупее пэта и подставившего его под наказание безжалостного господина. Как ни изматывал он себя домашней работой, полностью избавиться от этой гремучей смеси в душе фурнитуру за прошедшие сутки, точнее даже больше, так и не удалось.       Вспоминалось, как вчера пришлось стоять на коленях, закусив губу до крови, чтобы не потерять сознание от обрушившейся на него жуткой ледяной ярости Первого Блонди. Опасаясь неловким движением или слишком громким вздохом спровоцировать взбешённого господина Минка — мало ли чем это могло обернуться? Осознавая, что многоликая Бездна персонального кошмара ему приветливо оскалилась вот только что, готовясь поглотить с потрохами. Как он старался подобрать слова, отчитываясь о визите к господину Рики! Чтобы не встревожить больного хозяина, не дать ни единой зацепки его феноменальной наблюдательности… И он смог. Господин был доволен, спокоен, сосредоточен на собственном выздоровлении. Принёс Рагон этого барона-недоблонди! Которому оказалось достаточно ляпнуть одно лишнее слово «сейчас», чтобы похоронить все старания преданного слуги. А чем, в итоге, всё вчера закончилось?! И для него, и для хозяина?! Впрочем, какое там «закончилось»…       Злые слёзы тихо потекли по щекам, нос заложило. Пришлось вставать и идти снова в ванную умываться. Вернувшись в спальню, Дар раздражённо покосился на горячие смятые простыни, прошёлся по жаркой до сих пор комнате, словно раздвигая телом липкий душный воздух, выпил воды. Не помогло. Выглянул в заоконную непроницаемую тьму, помялся, обхватив себя за плечи руками от зябкой ночной сырости, тянувшей с улицы через щель приоткрытой рамы. Вспомнил, что тут нет всевидящих эосских камер, нет въедливого Терри и приютских ночных дежурных, поэтому можно не оглядываться, не ждать, что за каждым твоим словом и поступком наблюдают. Что за малейшее нарушение режима последует, в лучшем случае, окрик, в худшем — удар или карцер. Быть одному — это такое счастье, оказывается. Можно делать абсолютно всё, что хочешь. Вот только ничего такого-этакого не хотелось. Хотелось только спать. Но не получалось.       Тихо вздыхая, он вытащил с верхней полки шкафа запасливо припрятанный плед из тонкой шерсти с уютной длинной бахромой, заворачиваясь в мягкий клетчатый кокон, словно сонная лохматая гусеница. В кровать возвращаться не хотелось нисколько, вот он и примостил свою немного поруганную вчера пятую точку на низкий и скрипучий широкий подоконник, подтянув колени к подбородку, утомлённо закрыв глаза. Отступившие было мучительные мысли тут же вернулись, причиняя боль.       Мгновенно ухватившись за кончик мелькнувшей нити, Ясон-сама уверенно дёрнул за неё, разматывая клубок утаённого, а выдрессированный им фурнитур не смог скрывать правду дальше. Это было уже бесполезно. Снова стоя на коленях, как когда-то на Амои, он уже знал, что обречён. Только такой наивный дикарь, как Рики, мог игнорировать волю господина Минка. Только отчаянный полукровка по наивной глупости рисковал испытывать пределы его терпения, и никто не понимал, почему тот ему это иногда позволял. Даже развлекался строптивостью своей игрушки, специально порой провоцируя бунт.       Зато все остальные слишком хорошо знали, какой он страшный человек — Император Синдиката. Ясона Минка боялись, как никого из элиты, потому что его наказания становились легендой Эос, шёпотом пересказываясь потом новичкам, обрастая по пути подробностями и домыслами.       Если господин Розен мог, не задумываясь, продать подставившего его нападением на скандального минковского дворнягу чистокровного силуреана Стина, никогда не знавшего мужчин, в мидасский мужской бордель. Чтобы он мучился и ненавидел свою, вроде бы великодушно подаренную хозяином жизнь, послушно подставляя неприкосновенный ранее зад любому заплатившему за него извращенцу.       Если господин Лагат порол своих пэтов, не лично, естественно (хотя кто знает это точно?), иногда оставляя на их телах уродливые шрамы, уничтожавшие красоту и ценность игрушек, в назидание остальным строптивцам. Отчего его питомцы часто менялись, были нетипично молчаливы и вздрагивали от любого резкого движения рядом.       Если господин Ам мог стереть и перезаписать личность пэта, даже не в наказание, а для проведения своих неведомых никому исследований, или не желая тратить время на дрессировку, или мог разобрать их на органы, то господин Минк… поступал гораздо страшнее. Он не любил ни насилия, ни крови, не интересовался экспериментами над бездушными куклами, зато, как финансовый гений и непревзойдённый дипломат, крайне ценил выгодность назначенного наказания и его длительную мучительность для провинившегося.       При мелких проступках таким наказанием становился «айджэй». Боль, дозируемая и неотвратимая, безо всякого вреда для тела, но необратимо ломающая психику. После него фурнитуры продолжали работать, пэты сохраняли свою девственность, красоту и ценность, да даже увеличивали её — ведь питомец, как и мебель, должен быть абсолютно и безусловно покорен воле хозяина. Этим глупым и слабым заносчивым детям хватало одного раза в «генераторе боли», чтобы подчиниться элите раз и навсегда. Дариру тоже одного раза хватило.       Но если проступок был серьёзным, имел последствия, то господин Ясон становился беспощаден. Он умел придумывать весьма изощрённые способы наказать и поощрить одновременно. Подбирал то, что виновник хотел получить больше всего, и то, чего он боялся больше всего, и непостижимым образом сводил воедино в окончательном решении, не забывая о собственной выгоде. Только его извращённый разум мог превратить пытку в наслаждение, которого наказанный жаждал сам. Как крыса, умирающая от голода на кнопке, включающей разряд в «центре удовольствия» в мозгу…       По Эос ходили легенды о предшественнике Дара — красноволосом Катце — и его участи. Достоверно, что тот натворил, фурнитуры не знали. Кто бы им докладывал? Но по подслушанным разговорам своих хозяев, долго возмущённо обсуждавших очередной немыслимый сюрприз «от Минка», сплетничали, что любопытный, талантливый в области компьютерных технологий парнишка, наивно мечтавший после окончания службы фурнитуром открыть свой маленький бизнес в Мидасе, влез из любопытства в какие-то секретные файлы Главы Синдиката. И попался.       Что он за это получил? То, чего так хотел, с существенной поправкой: желаемая свобода и любимое занятие превратились в непреходящую муку, не потеряв своей привлекательности. Свобода от официальных рамок служения в Эос стала тайным рабством. Такой же полной зависимостью от хозяина, но уже без малейших гарантий комфорта и безопасности. Работа в любимой сфере IT-технологий превратилась в круглосуточную, без возможности отказаться и передохнуть, пока тот сам не начал бы её ненавидеть. Скука строгих минковских апартаментов и пустых однообразных дней требовали адреналина, разжигали в крови рыжего полукровки азарт? Теперь адреналин стал его образом жизни — иначе не уцелеть, крутясь между заказчиками и поставщиками, между требовательной беспощадной элитой и быстро сменяющимися бандами кересских подростков, похожими на стаи диких, вечно голодных зверей. Пробиваясь в руководство Чёрным рынком. Не имея при этом вообще никакого статуса. Не элита, не гражданин, не фурнитур, не пэт, не полукровка, даже не мужчина — никто. Человек-призрак. Вдобавок, всё это издевательское изгнание-внедрение создало очередной тайный канал стабильного дохода почти планетарных масштабов, выгодного Амои и полностью подконтрольного лично господину Минку.       Дарир как-то при уборке наткнулся в ящике письменного стола хозяина на хлыст или стек — он не разбирался в тонкостях — которым, по слухам, и был изуродован рыжий, ходивший потом со страшным шрамом в пол-лица и получивший из-за него говорящее прозвище Меченый Отморозок. Естественно, уточнить свои догадки у господина любопытный фурнитур не посмел. Но при нём Блонди эту штуку ни разу не доставал, даже для Рики, как бы тот ни бесился сам и не выводил хозяина. Не желал повторяться? Или не собирался уродовать любимца?       А что он сделал с полукровкой? Умным и красивым трущобным мальчишкой, из-за бешеного характера и несгибаемой гордости не прошедшего отбор для «мебели» Эос, который не желал сдохнуть на танагурской помойке, спившись или сколовшись, от ножа, насилия или бесчисленных болезней. А, да, ещё можно было разбиться на старой рухляди под гордым названием «самопальный аэробайк» или угодить в облаву даркменов. Шикарный выбор, судя по его пьяным откровениям. Но черноглазый гордец и упрямец — вот странно? — мечтал о нормальной жизни: о работе, о надёжном партнёре за спиной, уважении, достойном заработке. Он был готов для этого учиться и трудиться, не дожидаясь, пока желаемое само свалится с неба или станет «подарком» от щедрого «спонсора». А вторая непростительная для керессца на Амои ошибка — да для любого! — он не устоял перед нечеловеческой красотой и личностью Первого Блонди, возжелав Ледяное совершенство. Вот только не родился тот, кто устоял бы, и не родится никогда.       Рики хотел вырваться из Кереса? Хотел секса с невероятным, божественным красавцем? Он всё это получил в наказание за беспримерную и наивную наглость, вот только так, что подлинное удовольствие от происходящего досталось одному господину Ясону. Рики вырвался из Кереса — в тюрьму гарема Блонди, обрёл официальный статус — пэта, идентификатор — пэт-ринг на член, непыльную работу — безотказной постельной игрушки и дрессированного балованного питомца, беспечную жизнь на всём готовом, лучшем и дорогом и даже самое невероятное, вообще немыслимое — доступ в постель Главы Синдиката Амои. Но как же неистово, в результате, Рики возненавидел полученное…       Айсмен оказался страшен, беспощаден и расчётлив даже в своей странной, невероятной, болезненной любви. Любви дзинкотая. Любви Блонди. Невозможное, несуществующее в амойском языке понятие. Ai no kusabi.       Так что собственную утилизацию вполне можно было считать, с учётом всех обстоятельств, щедрым прощальным подарком. Что не мешало Дариру понимать — своей выгоды господин и тут не упустил. Рики же до сих пор не знает правды. «Уволился из прислуги Ясона»? Ну, можно назвать и так, конечно. Почему нет?       Что же теперь хозяин задумал для него? Чего он больше всего хочет и больше всего боится? Дар не знал сам. Но не сомневался — удар будет точным и очень болезненным. Бежать ему некуда, обратиться за помощью… К кому? И зачем? Он сам виноват, более того, знал, на что шёл. Равнодушные взгляды Блонди, умеющих смотреть сквозь собеседника, недостойного даже этого, никогда не вводили Дарира в заблуждение. Элитары замечают всё, каждую мелочь, каждый нюанс, и лишь от их настроения зависят последствия. А мебель… Мебель молча подчиняется любым приказам владельца. Даже если это приказ умереть.       Стекло окна так приятно холодило висок... И щёку. Тьма за ним была так уютна… Качающиеся растрёпанные тени старых парковых деревьев гипнотизировали мерными, плавными движениями, напоминая танец серебряного огня в пустоте… Ноа-Дарир-Даниэль и не заметил, как его воспалённые от недосыпа, грустные глаза, наконец-то, закрылись. Руки сами подтянули повыше край пледа, пряча в него нос. И он заснул, как сидел, свернувшись в большой несуразный комок. Видя во сне прозрачные растерянные глаза идиота-барона… растворявшиеся в сверкании лазури Тривейского моря с желанной картины, плескавшегося почти у стен графского дома… переходившего на глубине в холодную бездонную синеву лишённых возраста глаз блонди… что ещё глубже оборачивались озером кипящей смолы, как омуты первозданной тьмы, смотревшие на мир с почти треугольного лица принца-полукровки… трескавшимся посередине чёрно-багровыми, раскалёнными провалами изначальной Бездны, откуда вырывались клубами бесформенные тени ужасающих призрачных псов, неудержимо мчавшихся, беззвучно воя, на зов пробуждающейся крови нового хозяина…