Not what it seems

Заблудившийся       Вечереет. Густой старый лес уже успел преобразиться. Его уже охватило мраком, мало что разглядишь теперь в такой непроходимой многовековой обители тайн и некой силы, лишь черные ветвистые силуэты передавали завывание северного ветра. Только кончики старых высоких густых сосен еще могли запечатлеть на себе поцелуй редких лучей солнца перед тем, как оно уйдет в закат окончательно. Вокруг уже царила тишина, ночь, как ей и положено в такую суровую зиму, будет очень долгой. Не каждый выживет в такой стуже. Падал снег, он блистал подобно невиданному серебру. Птицы и мелкие древесные звери уже перестали проявлять активность и бодрость, наступила тишина.       Но всю эту красоту будто прерывал и нарушал чей-то краткий поскуливающий крик, если бы его обладатель был слишком юн и был преследуем кем-то. Среди огромных мощных корней старых сосен мелькало нечто маленькое, по его неуверенным и резким следам и прыжкам можно было догадаться о его неопытности, неаккуратности и о том, что он от кого-то убегал, от кого-то, кто всей своей сутью вселял опасность и был готов моментально настигнуть свою добычу и сожрать без остатка. Это бежал маленький темно-серый волчонок, девочка. Она оглядывалась назад, вся в снегу, ослепленная снежинками и словно истощенная, все еще упорно продолжала бежать. Но ее догоняли со зловещим смехом три агрессивных зверя, три хищника, наслаждавшихся такой прекрасной погоней, которым в свирепости позавидует не только матерый волк, но и даже раненный гризли. Они впивались когтями в землю даже сквозь снег, полностью держа контроль над столь прекрасной охотой.       Никто не заметил, как окончательно стемнело. Но трио все еще преследовало столь упрямую добычу. Юная волчица, уже уставшая и не чувствующая собственных лап, дала ветру самому вести ее на скорости. Малышка упала, но продолжала по инерции катиться как мягкая податливая кукла. Она, ударившись головой об один из корней, упала и оказалась на краю щели во льду рядом с маленькой пещеркой в одном из могучих стволов. Но девчушка осталась в сознании, краем уха она услышала сзади себя уверенные скрипы по снегу. Обернувшись, изможденная малышка заметила своих наглых преследователей и лишь тихонько от испуга вздохнула прорезавшимся на мгновение тонким голосом. Наконец, свет луны, пробившийся сквозь густые ветви, обрамил пушистые темные шкуры трех охотников. Теперь стояли три крупных росомахи, их жестокие покрасневшие от снега глаза сверкали в сумерках, их пасти растянулись в ужасающей улыбке. Они с наслаждением самодовольно облизывали медленно свои мощные клыки. С жутким групповым рычанием, они кинулись к малышке. Она, хоть и полностью выбившись из сил, все-таки инстинктивно смогла дать отпор одной из росомах, повредив когтем глаз и откусив половину носа. Зверюга взвыла от боли, обрызгав теплой кровью не только маленькую волчицу, но и двух других росомах.       — Маленькая мерзавка! — охрипшим голосом взвизгнула росомаха от боли. В гневе она ударила обидчицу, так откинув, что волчица провалилась в глубокую щель, и лишь легкие крики доносились из темной ямы. Росомахи лишь фыркнули в ответ и, издеваясь над раненным партнером при помощи покусывания за шею и толчками, сбежали восвояси.       Спустя пару часов малышка открыла свои маленькие голубые глазки и на рефлексе выдохнула. Она лежала долго, лапы и тельце все еще не желали слушаться, но волчица решила осмотреться. На удивление, провалилась она настолько глубоко, что в таком тепле даже изредка можно услышать журчание воды и падение капель вниз, распадаясь эхом. Отдышавшись и придя в себя, малышка попыталась сначала пошевелить пальчиками, а затем осторожно встать на все четыре лапы. Трясясь и шатаясь из стороны в сторону, все-таки у нее это получилось. Встряхнув головой и чихнув, малышка посмотрела вверх и дернулась, ибо поняла, что упала она с весьма внушительной высоты и осталась цела, не поцарапавшись о камни и выступавшие из окаменелой огрубевшей земли острые корни. Но в ее маленькую головку сразу же влетела мысль, что так она выбраться и вновь воссоединиться с родной стаей не сможет, а потому следует найти иной выход. Малышка, довольно хорошо различая в темноте каждую деталь, двинулась вперед. Где-то приходилось припадать на брюшко и ползти, просачиваясь через узкие норки и щели, где-то достаточно было просто пробежать или пройти. Казалось, что этому подземному природному тоннелю нет конца и края, в мыслях юной волчицы даже закрадывался страх, она думала, мол, а вдруг нет никакого выхода, вдруг там тупик или даже топь или грот. Но серенькая пушистая девчушка бесстрашно ступала вперед, к счастью, даже сюда северный ветер проникал.       Когда волчица спустилась еще ниже, попав на более открытую местность, в ее поле зрения попала красивая блестевшая паутина на верхушке в углу. Она была практически единственным предметом, что источал хоть какой-то свет во мраке. Малышка направилась к ней, но вляпалась маленькой лапкой в лужу. Заметив в ней свое отражение, волчица увидела на своей мордочке еще не запекшуюся кровь росомахи и опустила моську в прохладную воду, дабы смыть с себя столь неприятный след. Фыркнув и отряхнувшись, малышка приблизилась к паутине еще ближе, дабы рассмотреть. На паутине можно было разглядеть некий узор, некий живой рисунок, что завораживал и гипнотизировал столь неожиданного путника. Прищурившись, волчица увидела на паутине, будто бы рисунок на ней стал двигаться, и попятилась назад. Но ее любопытство взыграло и восторжествовало. Узоры на паутине порой вспыхивали всеми цветами северного сияния, а юркими огоньками бегали на ней различные образы, похожие то на известных миру животных, то на достаточно причудливых существ, не похожих ни на зверя, ни на человека.       — Не смей!       Этот угрожающий голос весьма звонко раздался, отчего волчица аж подпрыгнула на месте. Ее серая шерсть встала дыбом, а уши начали пытаться уловить мельчайший шорох. Малышка и без того не могла до сих пор отойти от преследования росомахами, и она не была уверена, друг это или же враг, а потому оставалась начеку. Одна, а потому постоять за себя может лишь сама в столь трудной ситуации. Через пару минут волчица почувствовала, как что-то или кто-то щекочет ее по ушкам и затылку тонкими лапами.       — Не бойся. Я не обижу тебя. Что ты делаешь на такой глубине и одна, дитя?       В его бархатистом и малость монотонном голосе ощущалась будто даже некая забота и мягкость, но даже так он все же вселял легкую дрожь. Стараясь не дать страху одержать верх, малышка медленно обернулась. Но увиденное сзади лишь заставило ее слегка вздрогнуть, но не привело в ужас и не заставило кричать. Это был достаточно крупный черный паук с восемью перламутровыми глазами, подобными белому жемчугу, и необычными узорами цвета хризолита. Весьма уточненный, изящный и худой хозяин сего местечка не укладывался в мыслях волчицы, малышка не поверила, что это его был голос. Но волчица чувствовала, что этот паук, пусть и весьма суровой наружности, не причинит ей вреда, а потому просто повернулась к нему, слегка попятилась назад и нашла в себе смелость заговорить с ним.       — Простите, если я вторглась в ваши владения... Я всего-лишь пытаюсь найти выход отсюда...       Паук аккуратно сел ей на голову, а затем в прыжке оказался рядом со своей паутиной и стал наблюдать за столь неожиданным маленьким гостем.       — А вы едите волчат или мух?       — Нет. Я питаюсь тем, чему я помог осуществиться. Тем, у чего есть хорошее и достойное завершение, дитя.       — Это очень благородно и весьма мило с вашей стороны. Знаете, нам в клане старшие часто дают прозвища. Кто-то плут, кто-то шустрый, — улыбнулась маленькая волчица, а затем она малость неуверенно спросила. — А вас, сэр, как зовут..?       Паука малость ввела в замешательство такая детская искренность и открытость этой серенькой малышки, ее радостные глаза, в которых как светлячок мелькали доверие и чувство безопасности, ее улыбка, но паук все же смог выкрутиться и ответил ей все так же спокойно.       — У меня весьма много имен и прозвищ, но имя есть. Правда, я не могу тебе его раскрыть.       — А почему?..       — Оно тебе ничего не даст важного, а драгоценностей, в чью честь мне и даровали имя, в ваших краях нет. Хм, догадываюсь, каково твое имя, и должен сказать, что родители твою волю шибко ломают...       — Простите, возможно, я вам уже надоела, но... не будете против, если я останусь здесь и отдохну?       — Как ты оказалась здесь? — задал паук ей встречный вопрос с тем же хладнокровием.       — Это все росомахи... Я потерялась в пурге, все в нашей стае, особенно мать с отцом, говорили, что любому всегда помогают духи, с рождения направляют его на истинный правильный путь, но мне пришлось давать отпор самой, дабы спастись... Неужели они отвернулись от меня за дерзость?.. — маленькая волчица села и опустила голову, огорчившись.       — Не говори ерунды. Каждый, кто ценит жизнь, так поступил бы. Не твоя это вина.       Весьма слабоватые попытки паука утешить ее все же сработали. Вспомнив о важной детали, малышка приподняла свою крохотную голову и решила рассказать своему своеобразному приятелю еще одну деталь, деталь, в которую она не могла поверить своим глазам и сомневалась, было ли это наяву или же из-за пурги в сумраке она не так поняла. Прищурившись и испытывая небольшое стеснение, она проговорила.       — Есть еще кое-что... Я видела нашего духа из преданий. Он обронил зубы и обратился в тень. Ту самую, которой пугали нас родители! Я клянусь!       — Я тебе верю. Помню, примерно так же раскрыл тайну этих оборотней. Ты не по годам смелая... Знавал я одно несчастное создание, единственное с самого своего появления в этом мире... Не хочу, чтобы и тебя постигла та же участь существования в безразличии и ожесточающем одиночестве. — весьма мягко ответил паук, в чьем голосе прослеживались нотки теплоты. — Но хочу дать тебе один маленький совет. Никогда не верь духам и не следуй за ними!..       Волчица стала внимательно слушать его. Пусть для нее и была приятна поддержка от этого незнакомца, все же она сдержала свое любопытство и желание узнать о некоем существе, но тем не менее, ее всерьез удивили последние слова паука. Все в ее стае всегда упоминали о святости этих духов, об их правильности и чистоте, что их всегда необходимо слушать и слушаться, их много, и каждый помогает и направляет, поет песнь надежды и силы.       — А откуда вы знаете об этом? И чем опасны духи?       — Хм... для ребенка ты достаточно внимательна и учтива... Я много лет плету эти нити и знаю достаточно много о природе живых. Знаешь ли, этих духов не так много. У них своеобразная потребность, которую они неспособны обуздать. И мне приходилось контактировать с ними. Запомни, это одно и тоже существо. Единое существо с тысячью лиц. — одной из своих украшенных хризолитовыми пятнышками лапок паук изящно провел по паутине, заставив изображение ожить. Сгусток переливающегося света распался на несколько маленьких, которые обратились в росомаху, медведя, ворона, лисицу и оленя, а также и волка с явно женственными чертами, показавшегося маленькой волчице очень знакомым, и в черную угрожающую тень, но потом эти звери стали бесформенными и объединились вновь в белоснежный сгусток, вселяющий недоверие и ложь, как будто играющийся образами. Поджав крошечный хвостик, волчица отошла назад. — Это Тенебра. Многоликое и коварное, существует лишь за счет страха и существующих пороков, что прячутся в каждом существе. Знаю, моя речь может показаться тебе гипнозом, но он лишь играет по своим правилам. А потому гляди вокруг и внутрь себя, не слушай сладких завываний и думай головой, волчонок. Ибо я однажды попал в такую ловушку и поплатился самым дорогим, что было у меня. Будь осторожна.       По спине малышки пробежали мурашки, голубые глаза сверкнули. Слова паука имели огромный вес, она засомневалась во всем, что ей ранее говорили члены ее стаи. Будто весь мир теперь воспринимается по-иному в ее разуме.       — Я выведу тебя отсюда. К твоей стае.       Паук щелкнул по своей паутинке, загасив ее, и прыгнул на голову к маленькой волчице, став показывать дорогу. На удивление, пусть и был слышен гул журчащей подземной воды, все же здесь было достаточно безопасно и пахло некой свежестью и легкостью.       — Спасибо вам...       Паук вывел ее к выходу. Уже светало, но даже так в буране практически невозможно что-либо заметить. Вглядываясь в даль, малышка втягивала в себя воздух, чтобы уловить знакомые запахи сородичей.       — Прощай, Хасаара.       Она даже не заметила и не почувствовала, как паук исчез, но зато увидела знакомые силуэты и, узнав в них свой клан, радостно ринулась к ним. Но мудрых и вместе с тем загадочных слов старого паука она никогда не забудет...

***

Разбойница и приемыш       Матерая волчица лежала в самом углу логова, не реагируя практически ни на что. Рассечение, похожее на скальпированную рану в виде полумесяца на голове вплоть до самой кости, до сих пор кровоточило, но не так сильно, как несколькими днями ранее, ведь маленькая Уна не отходила ни на шаг от своей матери и осторожно вылизывала ее рану, равно как и друзья-волки. Кровь редкими каплями стекала с морды на жесткую землю. Удар от разъяренного полярного медведя, в котором воспылало желание утащить и сожрать серебристого волчонка, мог запросто лишить ее жизни, но волчицу не перехитрить, ибо опыта, как горького, так и сладкого, она вкусила по-полной. И она смогла бы запросто расправиться с хищником, ослепив его или заманив на край скалы, но он запросто исчез, оставив после себя лишь полупрозрачный тяжкий туман.       Сейчас сие обескураживающее событие сохранилось в ее мозгу как воспоминание, тревожащее и настораживающее, но все же будто посаженное на цепь подобно бойцовой собаке в наморднике, дабы оно не навредило и не помешало. Хасаара безмолвно терпела боль, она не хотела показывать слабину даже перед дочерью, но матерая волчица понимала, что так она долго не протянет. Ей необходимо поесть и насытиться, но боль, схожая с пульсирующим наглым проникновением внутрь черепа, перерастала в самую настоящую агонию, отчего из глаз лились слезы, еле слышно было утробное поскуливание, а дышать приходилось в несколько этапов. Она не могла даже пошевелиться. Единственное, что сейчас хоть чуть-чуть скрашивало, по ее мнению, ее ущербное и унизительное положение немощного существа, были прохладные капельки воды, стекавшие с каменных сталактитов. Усилием воли она приоткрыла пасть, дабы испить столь живительную влагу и протолкнуть глубже в себя, чтобы каждый мускул насытился и успокоился.       Напившись, волчица начала вновь погружаться в дремоту. И пусть ей в голову словно вбивали раскаленный огромный гвоздь, предварительно медленно крутя и вытаскивая, а затем будто вновь резко вбивая, она старалась не думать об этом. Она раздумывала об Инаэ, так почитаемой ее братом Навой, она не могла понять, чего эта белая покровительница такого сделала, что стала легендарным волком среди них всех. Великая Инаэ никогда не существовала как живой волк, ее никогда не было, но все вечно говорили о ней. Хасаара думала, мол, а что, если это она была неправа, что старый паук привиделся ей, тогда совсем маленькой и испуганной, да еще и получившей жесткую оплеуху от разъяренной росомахи? Но эти мысли немедленно испарялись подобно пустынному миражу. Хасаара была точно уверена в своих убеждениях и в том, что она видела. Это не мог быть кто-то светлый и добрый, это точно была некая агрессивная и коварная тень! И она боялась, что ее столь наивный и доверчивый братец, привыкший полагаться лишь на сны и некие беседы с духом, не только сам исчезнет, но и утащит с собой в бездну смерти всю стаю. Эта мысль терзала ее еще сильнее, да так, что сердце того гляди разорвется и затихнет. Но что сильнее волновало травмированную волчицу, так это судьба ее дорогой Уны. Она ведь полукровка, она сама по себе, но лезет на рожон, что порой выводило Хасаару из себя. И все же она понимала, что не в силах изменить это в дочери. Уна и сама была бы рада проводить время в спокойствии, но каждую ночь она уходит в бреду, смотря светящимися золотом глазами и бормоча о кристалле и о ком-то, кто словно зовет и манит ее, да так, что противиться этому зову буквально невозможно. Стоило даже подумать о мысли воспротивиться, как в горле и внизу живота сразу же что-то сжималось и скручивалось, стягивая глазные нервы и стискивая челюсть, а лапы не слушались и отказывались подчиняться. Уна часто жаловалась на постоянный шепот и некоего преследователя, кидающего ей абсолютно несвязные кошмары с черной птицей, кружащей над заледенелым океаном. И каждый раз, как маленькая волчица приходила, она абсолютно не помнила, где и куда она ходила, где бывала. Хасаара опасалась за нее, ибо из-за таких приступов лунатизма та запросто способна попасть в беду, а рядом с юной полукровкой никого не будет, ни матерой волчицы, ни ее старых друзей, парой дней назад ушедших под главенством могучего Найтшейда на охоту и охранять территорию. А головная боль вновь пробуждала ее. Хасаара, приоткрыв глаза, в которых по сути двоилось, смогла разглядеть рядом с собой несколько маленьких паучков. Они не источали угрозы, но явно чего-то ожидали. Когда Хасаара вновь закрыла глаза и впала в дремоту, те быстро спустились на тоненьких блестящих ниточках к ней на голову и, прекрасно ознакомившись со страшной раной, аккуратно начали выделять на рану паутину. Подобно ремонтникам, они буквально замуровали под паутиной этот кровавый рассеченный полумесяц на голове, а затем стремительно попрятались по всем щелям в логове. Они поделились с ней своим природным лекарством. Удивительно, но спустя пару часов, проснувшись, Хасаара, ощутив облегчение, заметила возле себя Уну. И пусть наступил вечер, а в логове уже стало намного мрачнее, все же шерсть Уны переливалась серебром. То, что седая малышка была цела и невредима, очень порадовало ее.       — Мама.       — Да, Уна...       — Ты проспала весь день. Надеюсь, тебе стало лучше. Я принесла тебе поесть.       Матерая волчица увидела перед собой весьма увесистый кусок мяса, по запаху, олений. Неужто Уна поперла на оленей уже в столь малом возрасте? Такое событие обескуражило Хасаару, но и заставило гордиться.       — Ты сама добыла его?.. — устремила Хасаара взгляд сначала на мясо, а затем и на свою дочь.       — Пришлось выслеживать олененка. Я весь день убила на это. Так еще и рысь как на мед прибежала!..Но урвать я смогла лишь этот кусочек. Ведь когда я делаю страшный гневный голос, заодно и одновременно рыча, многие шугаются как ошпаренные! Представь этот мой трюк, когда я стану старше! Ух как они будут пугаться! — с азартом рассказывала Уна, а затем подвинула маленьким розовым носом своей матушке лакомую добычу. — Не бойся, я успела наесться. Это тебе.       — Спасибо...       Хасаара отрывала по куску и моментально заглатывала, чтобы пища переваривалась медленно и чтобы до выздоровления им вдвоем хватило бы. Наевшись, матерая волчица свернулась клубком, закрыв нос пушистым хвостом, и впадала в сон. К ней рядышком прильнула Уна, спрятавшись под материнским хвостом как под теплым одеялом.       — Уна...       — Да, матушка?..       — Пожалуйста, расскажи мне одну из своих историй...       — Хорошо, мама. Мне был сон... Я наблюдала за белым облачком, похожим на белого волка, резво бежавшим по звездному небу. Он сливался с северным ветром в единое целое, танцуя и высвобождая душевную песнь, будто бы он был счастлив и грустен одновременно, будто страдание и наслаждение. Как вдруг раскрыл волк пасть свою, и пали из нее белоснежные, не оскверненные горячей кровью, клыки на снежную землю. Спустя мгновение из снега выскочили крошечные забавные комочки, попискивающие и весело летящие к волку. Они кружили вместе с ним, радостно прыгая по мерцающим звездам, но не все они достигли волка. Некоторые так и остались на земле ждать часа своего. Волк решил все же спуститься на грешный арктический край вновь, но не уследил за своими ожившими клыками. Я заметила, как из темной трещины явилась миру тень. Будто рассерженная и скорбящая... Она молниеносно ослепила волка и украла его ожившие клыки, она утащила их с собой, спрятав от волка. Те клыки, которым не суждено было увидеть свет и своего хозяина, окаменели, но все еще порой переливались как кристаллы. А погребенные тенью лишь изредка подавали отблески надежды, маня как волка, неспособного подойти к ним из страха перед тенью, так и саму тень, позабывшую о своей тюрьме для лакомой добычи. Она рыщет их, а каждого, в ком находила столь знакомый сладкий отпечаток и запах, поглощала навеки...       На этих словах уставшая Уна затихла, как и ее мать, вошедшая в фазу крепкого сна. Сквозь тягучую густую пелену, смешавшую в себе туман и замедлившие свое падение гроздья снега, она слышала приглушенные мягкие шаги. В ее мозгу сразу вырисовывался образ одинокого оленя, помеченного страшной раной и ждущего объятий смерти от голодных сцепившихся медведей. Весь лес предстал перед ней хитросплетением закруглявшихся и соединявшихся друг с другом узоров, она могла разглядеть каждую снежинку, каждую белую песчинку вплоть до уникальнейших рисунков и знаков на них. Где-то с высоких пушистых еловых ветвей слетела полярная сова, зорко наблюдавшая за снующей меж сугробами и голыми кустами черной лисицей, искусно менявшей в тенях и лучах свой окрас на бело-золотой и исчезавшей в буране, расступавшемся перед ней точно арочные врата и заметавшем ее следы на снегу, точно побуждая забыть ее существование.       К ночи вернулись Найтшейд, Киш и Мади с обещанной и долгожданной добычей. За время изнуряющей охоты они, страшно голодные и раззадоренные, разочарованные бессмысленным поиском, к счастью, успели сами как следует наесться обнаруженным возле речного берега отставшим от стада лосенком, вмерзшим намертво в лед, а потому со свежими силами принялись за новые поиски. И, как ни странно, охота прошла вполне себе успешно для столь сурового и беспощадного времени, когда в такой холод практически нет пищи, отчего мало кто выживает. Киш притащила целого зайца, пойманного с великим трудом. Зайцы не только очень быстрые и пронырливые создания, своими мощными лапами они способны дать отпор даже орлу, прозванному всеми обитателями хозяином неба. По оставшемуся слабому запаху оленя и крошкам они догадались, что волчица и ее дочь сыты, а потому Мади запрятала добычу около входа в логово в снегу, чтобы на "черный день" у них осталась пища, которую можно будет вместе постепенно съесть. Затем они аккуратно примостились рядом с Хасаарой, своим лидером, и Уной. Все вместе дружно жались друг к другу, чтобы теплее стало, а вне логова сердито завывала пурга...

***

Одиночка       Поднималась пурга. Сильный ветер в заледенелой нагой долине, будто отрешенной от всего остального, оставленной и безжизненной снежной пустоши. И в центре ее стоял единственный полуразрушенный дом. Но для людей он потерян и закрыт, лишь только слухи об эпидемии гриппа семь лет назад, сразившей более сотни жителей Нома и многих оставившей сиротами. В глубоких сугробах валялись обломки от раздербаненного забора, заржавевшие кастрюли и почерневшие сковородки, непригодные для использования, одинокая собачья будка с вмерзшей цепью, открытые нараспашку окна нарушали гробовую тишину, лишь изредка издавая неприятные скрипы, а кривые деревянные двери словно запечатаны. Если найдется смельчак, что решится пройти один, он точно скажет, что внутри самая настоящая разруха. Порванные серые промокшие обои, дырявые стены, потолок почернел, на полу валялась посуда и грязные тряпки, на не застеленных кроватях до сих пор видны вмятины от тел сраженных болезнью хозяев дома, из пожелтевшей и скомканной простыни и драных подушек с пятнами застывшей крови сыпалась земля. В доме до сих пор воняло потом и пылью, псиной и экскрементами, чем-то гнилым и соленым. Создавалось ощущение, что даже сейчас внутри кто-то кашляет и задыхается, умирая в муках. И этот многолетний ужас вряд ли вычистит ветер.       К потерянному одиночке еле-еле по снегу буквально ползла истощенная собака бледно-желтого окраса. Вся облезлая, с будто обглоданными ушами и лапами, ее ребра буквально выпирали под кожей, а хвост походил на прожеванную нитку. Порывы ветра вперемешку с назойливыми снежными хлопьями слепили ее заплывшие и помутненные глаза и подобно морским волнам сдували собаку назад. Судя по взгляду ее карих глаз, она уже не раз возвращалась сюда, ибо искры надежды или облегчения в глазах не проявлялось. Собака выбилась из сил и со всего маха пала всем телом в глубокий снег, с отчаянием и бессилием смотря на приоткрытую дырявую дверцу вдалеке.       Спустя пару минут перед ней в буране проявился белесый огромный силуэт, сверкнувший на мгновение розоватыми глазами. Будто завороженная, она покорно на брюхе, через силу, гребя онемевшими лапами, поползла к все сильнее удаляющемуся ближе к приоткрытой двери дома силуэту. Он уходил внутрь помещения, во мрак, терпеливо маня ее вслед за собой. На мгновение вышедшая из гипнотического оцепенения, она вгляделась внутрь дома. Почему-то во внутренностях, что скрывала старая дверка с изображением черной птицы с горящими огнем узковатыми глазами, теперь только сплошная мертвая темнота, лишь на полу с трудом можно было разглядеть странную огромную расщелину, из которой доносился вой и странный гул, заставлявший стыть кровь в венах. Вздрогнув, собака медленно прошла внутрь и, успев запечатлеть перед собой сиреневатые полные злобы глаза, исчезла в темноте. Собака ничего перед собой не видела, лишь слышала потустороннее рычание. Она ощутила, как окутывает ее тело первородный пронзающий холод, сулящий скорую смерть, как впиваются в ее грудь и разрывают на кусочки раскаленные острые клыки, чей обладатель полон ярости, иступленного безумия, ненависти и кровожадности, голода и мести. Ее хрупкое тело, точно обмякнув и ослабев, билось из стороны в сторону, теряя все больше и больше крови и, соответственно, жизненного тепла. Во рту соленый металлический привкус, в глазах искры и размытый силуэт. В ушах отдавался звонкий хруст. Последний удар — и ее голова ударилась о твердый тяжелый камень, окропив алой кровью пол заброшенного дома. В глазах потемнело и помутнело, и четвероногую путницу охватил гробовой покой в вечном непробиваемом мраке.