Плач стрекозы

Вдруг выпрыгнет в темноте Вспугнутая лягушка Из чащи спутанных трав. Бонте

      В просторный зал, где вёл беседы с представителями палаты дайдзёкан, император пригласил кампаку Иошито — сутулящегося человека преклонного возраста, всё ещё преисполненного достоинства. Высокий, испещрённый морщинами лоб и тяжёлые веки придавали ему многознающий вид. Пышная борода, мягкая, как шерсть ягнёнка, и усы, свисающие до нижней челюсти, уже на протяжении сорока лет являлись его гордостью.       — Во дворце повсюду любопытные глаза и уши, хэйка, — склонил голову Иошито.       Леопарды и тигры сражались между собой, украшая сёдзи из кипариса. Император же расхаживал вперёд-назад, пребывая в явной настороженности. Его парадное платье сумахового цвета ярко констатировало со скрытым весенней дымкой небом, а на улице, не переставая, лил томительно-тоскливый дождь — совсем забудешь о летнем веере.       — Во время царствования моего отца в стране не было ни разврата, ни войны. Нынче же немногие отличаются добродетелью даже во дворце. Все эти чиновники с таким усердием держат спины, что на них не взглянешь без жалости! Льстецы! А потом они отбивают поклоны — зрелище ещё более убогое, чем сяку в их руках. В стране царит хаос, Иошито, и я абсолютно не представляю, что делать дальше. Одни ратуют за то, чтобы свергнуть династию, другие требуют отмену сословного деления. Что же останется от Японии по окончании моего правления? — вздохнул. — Может быть, мне недостаёт мудрости?       Советник вскинул кустистые брови — такие же белые, как и его носи, скрывающее под собой мягкое платье. Он вырядился, как молоденький, что вызывало невольную улыбку.       — Это не так, хэйка, — почтительно склонил голову кампаку. — Моему императору не занимать мудрости.       Судзаку благодарно кивнул.       — Моё сердце преисполнено радости, что даже в такие времена ты остаёшься верен мне, Иошито, — неспокойные годы осушили восторг во влажных глазах императора. — Ничто не доставляет мне большего удовольствия, чем беседы с тобой, мой советник и великий учитель. Редко встретишь слугу, который не чернит своих господ. Будь моя воля, я выслал бы всех на Эдзо, и ты остался бы единственным при дворе.       Иошито был одним из немногих, с кем император разговаривал, как с другом. Никто не знал Судзаку лучше, чем вырастивший и воспитавший его придворный мудрец.       — Помнишь ту картину, что привезли мастера из Нисииваи? — вдруг спросил император, и Иошито, услышав напоминание о далёких землях, вскинул голову.       Северо-восточная часть Японии была покрыта дубовыми и хвойными лесами, в которых обитали многочисленные племена эмиси. Большинство чиновников считало их основной угрозой для империи, но Судзаку не соглашался, уверенный, что Фудзивара и их союзники готовят новые заговоры, пользуясь тем, что глаза столицы устремлены на бесчинства варваров севернее деревни Синобу. Иошито разделял его взгляды.       — Ту, с серебряной резьбой. Досадно, если к присланному из провинции письму не приложен гостинец, — усмехнулся император, разглядывая полотно. — Бьякко — покровитель императоров. Фудзивара ошибся, прислав в Хэйан защитника целомудрия, выдвинув против него свою жажду завоевания. Муха — противное существо. Так мала, что и не назовёшь настоящим врагом, но надоедлива, спасу нет! Вот и Фудзивара — такие же мухи. Поглотила негодяев ненависть. Она сильна, как и нити заговора, что незримо тянутся в моём собственном замке. Если бы не ты, Иошито, я был бы уже мёртв.       Император замолчал, продолжая передвигаться по комнате. Советник читал по его лицу, как одна мысль в голове Судзаку сменяла другую, и пытался их уловить. Губы императора то поджимались, образуя в уголках складки, то расслаблялись, и вид был у государя такой, словно для него в мире не было тайн.       — Бывает так, — вдруг произнёс он, — что простолюдин становится знатным вельможей, начинает кичиться своим положением и печётся отныне лишь о том, как бы не оказаться вновь хуже других. Но, как бы высоко ни поднялся он, люди будут относиться к нему с предубеждением. Или бывает так, что человеку безупречного происхождения, вдруг потерявшему прежнее влияние, приходится терпеть нужду, а это не может не сказаться на отношении к нему других людей. Из всех из них я предпочту того, кто успел заслужить уважение в мире, пускай и не стал ещё чиновником. Такой человек живёт спокойно, и впечатление производит приятное. Так же и с женщинами, мой друг.       — Женщинами? — переспросил Иошито, не совсем поняв мысль императора.       — Да, с женщинами, — кивнул Судзаку. — Трудно представить, чтобы девица из семейства родовитого, влиятельного, была нехороша. Такие ни в чём не испытывают нужды, и никто не удивится, обнаружив, что они превосходят своими достоинствами остальных. Да и возможно ли отыскать даму, которая полагала бы себя хуже других? Безупречны они во всех отношениях, утончённы и способны складно ответить на письмо. Воспринимается это как должное, и не станет никто восторгаться совершенствами этой девицы. К тому же, домашние обычно замалчивают недостатки невесты, и никогда не знаешь наверняка, что за девушка воспитывается за занавесями в доме родителей: вдруг она, как и женщина из самых низов общества, наденет на себя пурпурные шаровары? Но до меня дошли слухи об одной, которая достойна стать женой принца крови. Слышал, твоя дочь в прекраснейшей поре расцвета — той самой, «когда цветок лишь ожидает, что выпадет роса».       — Да, хэйка, это так.       «О моей дочери как раз начинают говорить в мире — и это-то теперь, когда даже среди высших трудно найти достойную…»       — Превосходно, — благосклонно кивнул император. — Слышал, на твою дочь были виды у министерского секретаря. Отличная должность, но досадно, что шлейф у них очень короткий и эскорта посему не полагается. А чего стоят мужчины, если за ними не следует свита? Текут луны и годы, и я уверен, мой друг, ты медлишь с ответом, потому что тайно намереваешься отдать её Главе Ведомства по делам казны. Но я хочу, чтобы ты забыл об этом, ведь я предлагаю брак со своим сыном.       Иошито поразмыслил — не смеющий и мечтать о подобном раскладе, не посмеет он и отказаться.       — Невежественные люди дают соловью имя — «пожиратель насекомых», — говорил император. — Жуткое прозвище! Но что поделать, если наследник соответствует ему? Молодые дамы восхищаются его умением декламировать стихи и читать сутры, а кумушки без стеснения злословят на его счет, что невыносим он в обществе. Мне же неприятно, что позволяет он себе произносить имена худородных женщин, как будто привычны они ему, и проскальзывает по ночам в покои дворцовых дам.       Иошито помнил принца ещё прелестным ребёнком, играющим с самодельным луком и хлыстиком.       — О соловье и идёт громкая слава, потому что судят его столь строго, — император всё расхаживал по залу. — Я не ищу ему кукушку, обидчивую и прячущуюся среди померанцев, чтобы, достигнув своей цели, издать торжествующий возглас. Я ищу ему уточку: чтоб сметали они с селезнем друг у друга иней с крыльев. Мы с вами в тесной дружбе — чего нам стыдиться такого брака? Уверен, Джун сумеет укротить Джиро, — рассмеялся он так, словно ничего другого и в мыслях у него не было. — Я велю обвенчать их в пятый день пятой луны, в день прекрасного праздника. В воздухе станут плыть ароматы чернобыльника и аира, и невеста будет счастлива. И буду счастлив я: появятся в моём доме ещё две мандаринские утки — из всех птиц больше всего трогают они моё сердце, прославлена их крепкая любовь. И, конечно же, в услужение молодым супругам будут отданы лишь самые изящные прислужницы.       Кампаку, изначально смущённый такой благосклонностью императора, поблагодарил того за оказанную честь и прочёл по этому случаю танку.