Плач стрекозы

Белые росы Решительно топчет ногами Большая ворона. Исса Кобаяси

      Лёгкий дождь начался слегка за полночь, осыпав хризантемы хлопьями ваты. Пропитавшись благоуханной влагой, они стали источать лишь более глубокий аромат. Рано на рассвете дождь кончился, оставив в одиночестве подёрнутое облаками небо.       Под дождём я промок,       Но сорвал цветущую ветку,       Памятуя о том,       Что весна окончится скоро,       Что цветенье недолговечно…       Весенняя дымка лишь только укрыла вишни по склонам гор, но на душе у Идзуми уже было тревожно: вихри не знают пощады, и скоро увянут бело-розовые соцветия. Скоро закружатся некогда прекрасные лепестки и оголятся деревья до следующего цветения. Настанет черёд глициний и её лиловых гроздей, а также ямабуки — роз, таких же диких, как и жёлтый их цвет.       Были сокрыты от взора черты, пленившие девичье сердце, и, как и днём, проведённым в томлении, гулко стучало сердце. Мудрая наставница учила, что любовь овладевает сердцем и, причиняя страдания, влечёт к гибели. Пелена застилает взор, и о разуме забываешь порой. И лишь одно мучительно тяготит: грёзы любовные не в силах приблизить час свиданья.       Снов паутина       Соткала любимого лик.       Ярок свет одиноких звёзд.       Грустила весь день.       В седьмую ночь седьмой луны       Раздастся звон цикад.       Любовь покойного государя Дайго к принцу Весенних покоев была воистину безмерна: и холил, и лелеял он его, словно реликвию, и, возможно, посему Таро и стал позором своей матери. Однако, в периоды бесчинства сына это не застилало императору глаза.       Таро не навещал Идзуми. Женское сердце предчувствовало, что на ночь в свои покои он вызывает других придворных дам, и в дни долгих дождей ни на миг не просыхали её рукава. Унылой, однообразной чередой тянулись дни, и девушка лишь молча вспоминала обильные росы в ту осень, когда они впервые встретились, и ямочки у принца на щеках, когда он улыбался. Чем дольше пустовали покои, тем мучительнее становилась тоска Идзуми.       Девушку нельзя было назвать писаной красавицей, но черты её лица были столь нежны, что вызывали восхищённый трепет. Белизной кожи могла она соперничать с первым снегом, а волосы её — гладкая и блестящая чёрная волна — ниспадали на пол.       Отец её владел сёэном, и в своё время девушка прекрасно сознавала незначительное положение их рода. Мать её, госпожа Северных покоев, старалась, чтобы во время торжественных церемоний Идзуми ни в чём не уступала тем дамам, чьё значение в свете не вызывало ни у кого сомнений, и усилия её не оказывались напрасными.       С самого рождения Идзуми все чаяния отца обратились на неё: их предок имел звание министра, и это давало возможность предположить, что жизнь следующих поколений рода сложится благоприятно. Однако, случилось так, что отец Идзуми потерпел поражение на поле боя, и позор упал на древний род. Идзуми со всеми родственниками были вынуждены удалиться в свою вотчину, но гордость не позволяла смириться с этим.       Как только Идзуми подросла, отец начал возить её в святилище, вознамерившись так или иначе добиться для неё положения при дворе, пускай и пристроив в дом какого-нибудь столичного вельможи. Но всё сложилось благоприятней: Идзуми пришлась по сердцу Его величеству принцу Таро. Девушка не смела верить: её, едва ли известную при дворе, теперь звали, как наложницу наследного принца! У неё появилась возможность затмить саму принцессу, супругу принца крови, и Идзуми не была настроена такую возможность упускать.       Принц захватил всё её сердце: он не был так нежен и заботлив, как мужчина из её мечт, но она сумела разглядеть простое человеческое сердце за громогласным титулом. Было время, когда Таро покидал законную супругу и удалялся к ней, однако ночи сменялись днями, и истый девичий восторг потихоньку начал отступать: Идзуми осознала, что принц перестал находить утешение в её объятиях. Девушка страдала в одиночестве покоев, уничтожаемая презрением особ, равных ей, и даже тех, кто был ниже по положению.       Иногда одиночество законной супруги принца Таро скрашивала императрица-мать: она почти бесшумно раздвигала сёдзи и ласково наблюдала за девушкой из-под густых ресниц:       — Весенний рассвет прекрасен: всё белее края гор, и стелются по небу пурпурные облака. Хороши и третья, и четвёртая, и пятая луна. Больше не вносят слуги пылающих углей и не разжигают торопливо печи; не чувствуешь больше зиму. А позже принимаются в траве стрекотать кузнечики, и светляки мерцают в ночи. Чуть позже по посеревшему небу вереницей растягиваются дикие гуси — какое грустное очарование! И позже снова наступает морозное утро без снега. У каждой поры своя особая прелесть. Прекрасен год — от начала до конца.       Идзуми же императрица-мать презирала.       Нёго вспоминала отца — и того высокого мужчину, который катал её в лодке, и того старика с холмистой горой на месте, где когда-то была крепкая спина. Отец тяжело болел; его глаза бегали, будто он потерял над ними контроль, а голову усеяли пятна. Идзуми хваталась за руку отца так, словно это могло удержать того, находящегося между двумя мирами, рядом с ней.       Когда отец умер, оставив её так же естественно, как облетают лепестки сакуры, жизнь на какое-то время совсем потеряла значение для Идзуми. Девушка знала, как осчастливила отца, устроившись так хорошо, и как тот хотел увидеть её в новых, дорогих кимоно. Идзуми надеялась, что жизнь во дворце, наконец, даст ей ощутить себя деревом, чьи корни устремлены к богатой влажной почве глубоко под землёй. Она и подумать не могла, что страсть обязательно угаснет с годами, как имеет свойство испаряться содержимое чаши.       Однажды ночью, уже почти погрузившись в сон, Идзуми услышала, как открылась наружная дверь. За окном по-прежнему шумели, качаясь на ветру, деревья, а в комнате раздавались тихие шаги.       Девушке не нужно было долго гадать, кто наведался к ней, и она не испытала того восторга, который надеялась испытать. Вместо этого она лишь молча устремила взор на сёдзи, украшенный изображениями прекрасных гейш, чьи волосы серебрились в свете луны.       — Идзуми, — позвал девушку Тэдэо.       Идзуми приподнялась на локтях и придвинулась к молодому мужчине: Тэдэо был её старшим братом, и после его прибытия в столицу принц наделил его званием сёки.       Молодой принц был пылок и горяч, традиции и многовековая культура были для него лишь звуком. Его самонадеянность тревожила сердце Идзуми даже сильнее, чем печаль о том, что чьи-то чужие нежные руки по ночам ласкали её господина. Брат же был совершенно другим: воспитываемый отцом как наследник рода, он с рождения готовился к тому, чтобы однажды вернуть себе доброе имя.       — Всё в мире принадлежит ему, а не мне! Даже ты мне не принадлежишь!       Принц разгневался, увидев, в какую плотную линию сжала губы его жена. В ярости он вскочил на ноги, отбросив её руку. Идзуми поспешила потянуться за ним, но Таро велел ей остаться на месте. Тогда девушка, пристыженно опустив глаза, обвела руками свой живот.       — Столько, сколько мой отец, на троне не сидел ещё ни один император! — принц принялся мерить шагами комнату. — А теперь на троне сидит мой младший брат! Когда уже я сам займу это место?       Идзуми подняла на него влажные глаза.       — Всему своё время, мой государь, — тихо произнесла она. — Как вашему ребёнку положено появиться в срок, так и вы продолжите дело своего отца.       — Но отец правил слишком долго, — покачал головой принц. — Неизвестно, сколько будет править брат…       Идзуми вздрогнула. Она и раньше знала, как сильно муж жаждет власти и что он способен пойти на многое ради осуществления своих целей, но только сейчас поняла, насколько реальна эта мысль.       Принц же обернулся к ней, и на губах его теплилась улыбка. Он опустился перед Идзуми на колени и взял её лицо в свои ладони.       — До чего же ты хорошенькая, — зашептал он ей в самое ухо. — До чего хорошенькая…       Под натиском ласк Идзуми и думать забыла о его последних словах — в опочивальне остался только Таро и его ладони, гладящие девушку по волосам.       — Однажды мы будем счастливы, Идзуми, — шептал принц. — Я стану императором, а ты — моей императрицей. Весь Ниппон склонит голову перед нами…       Идзуми улыбалась, а голова её покоилась на груди у принца. Тот по-прежнему ласково гладил её по волосам, и девушка блаженно прикрыла глаза.       — Ты вернулся с севера, брат мой, — Идзуми улыбалась, изучая черты Тэдэо — более месяца не было от него вестей, и девушка не находила себе места от тревоги. — Я слышала, вам удалось отбросить эмиси на восемь ри западнее.       — Да, дорогая сестра, всё так, — кивнул Тэдэо. — Вот, выпей это. Отпразднуй со мной победу на дальних рубежах.       Брат протянул ей фарфоровую чашу. Идзуми подняла на него растерянные глаза, аккуратно перенимая её. Тэдэо улыбался краешками губ, и девушка пригубила чашу.       Сразу после того, как она сделала несколько глотков, всё её тело охватила волна неистовой боли.       — Тэдэо… — выдохнула принцесса, хватаясь за свой живот. Другую руку она протянула в безмолвной мольбе, надеясь ухватиться за одежды брата, но тот отпрянул от неё.       — Прости меня, Идзуми, — произнёс он, и голос его ни разу не дрогнул. — Это нужно было сделать.       Принцесса сжалась в комочек, съедаемая болью, и сейчас больше была похожа на беспомощного котёнка, которого топят в реке.       — Стала ты наложницей принца, но я не позволю, чтобы ребёнок от такого человека появился на свет! — слова Тэдэо словно острым лезвием прошлись по самому сердцу девушки.       Девушка не хотела верить. Всё внутри неё горело, словно она выпила пламя. Вскоре у неё не осталось сил звать на помощь, и она могла лишь едва слышно шептать: «Тэдэо, пожалуйста… Врача, Тэдэо…»       Принц никогда не испытывал к законной супруге тех чувств, которые испытывал к ней, и даже ребёнок от той женщины — такой далёкой, совершенно незнакомой женщины — не мог стать для Таро дороже, чем ребёнок от неё.       — Врача, Тэдэо… — сквозь слёзы шептала она. — Врача, умоляю тебя…       Однако Тэдэо стоял, не шевелясь, и, проглатывая вставший в горле ком, наблюдал за мучениями сестры. Он знал, что, если бы Идзуми не потеряла рассудок от боли, она бы выцарапала ему глаза, и знал, какое наказание ему придётся понести за свой поступок. Но он считал себя правым, и потому готов был принять любые пытки и даже смерть.       — Один из ингредиентов — с белыми лепестками мелких цветков и с тонким корнем — доставили из Китая, выкупив у купца, торгующего с моряками из земель возле тёплого и солёного моря далеко на западе, — говорил придворный лекарь, протягивающий Тэдэо настойку, приготовленную по его приказу. — Также в его составе есть белый перец и семена герани…       Тэдэо безжалостно прервал старика.       — Это сильнодействующее средство?       Лекарь кивнул.       — Да, Тэдэо-доно.       — Как ты мог, Тэдэо? Как ты мог? — слёзы сестры причиняли боль сильнее любой раны.       — Прости меня, Идзуми, — оставаться в этих покоях он больше не мог, и потому поспешил покинуть их, задвинув за собой сёдзи. В том, что отвар подействовал, у него не оставалось более никаких сомнений, и сейчас, как решил он, нужно было разбудить и позвать к Идзуми её служанок, чтобы те помогли принцессе справиться с болью и чувствами. И потому Тэдэо поспешил в северо-западную часть дворца.