Плач стрекозы

Окрасилось дно реки Глубоким зелёным цветом. Словно бежит волна, Когда трепещут под ветром Ивы на ветру. Сайгё

      Услышав, что далеко на севере казнили за измену Акэти Отомаро, сам Като Ёити, верно почуяв, что над головой его сгущаются тучи, хотел было послать стихи супруге своей, как сделал это оклеветанный Оно-но Харукадзэ, но вместо этого решил разоткровенничаться императору, и потянулся за чернилами.       В ужасе написал он такое письмо:       «Сызнова вынужден повторить, что я — а имя моё Като Ёити — верный слуга государю нашему. Как могли поверить вы, не смотря на мою верную службу, клевете Отомаро? Мало ли, что такой человек скажет перед лицом смерти! Достаточно вспомнить, как некогда велел он одному из своих вассалов выдать ему бедного Нобутаки, чтобы, повинуясь давней своей неприязни, отрубить тому голову!»       Уверял он в письменной форме государя, что к заговору не причастен, и повелел слуге тотчас же передать письмо в нужные руки. Но старания его оказались напрасными: шло время, а ответа от государя не приходило. Потеряв всякую надежду, немедля отбыл Ёити из столицы.       Сквозь густые леса и травы, обступившие тропу, всё дальше в горы устремлялась дорога, по которой бежал Като в своё имение. Немало горных селений землепашцев и дровосеков встречалось ему по пути, и немало любопытных глаз было устремлено на его норимон. Пришлось опальному найдайдзину завесить шторки.       «Если уж нет мне прощения, то немедля оставлю я пост; уж лучше лишиться привилегий, чем расстаться с жизнью. Ох, если б мог скрыться я в самой глуши, где дожил бы в спокойствии свои последние годы, вдали от дворцовых интриг и скорбных вестей! — раздумывал он. — Но есть у меня ещё семья, и должен я напоследок увидеться с женой…»       Вспомнилась ему поэма Санги Такамура:       Я на вёсла налёг —       Отправляюсь в изгнанье.       Я к далёким островам Ясодзима.       Людям эту весть передай,       О, рыбачий челн!       Расстроился ещё пуще Ёити, вспомнив, сколько схожести имел он с этим человеком! Но не задумывался он о том, чем может обернуться раскрывшийся заговор для его родных, а думал так: «Если мне ещё повезёт, застану их дома, а ежели нет, то помолюсь богам, чтобы добрались они до какого-нибудь храма и попросили там приют. Слышал я о щедрости настоятелей: не откажут те бегущей женщине с малыми детьми в кровле над головой. Будет так лучше всего: сердце жены по мне успокоится. Сам я ещё пораздумываю о приюте в горах, или же отправлюсь на остров Кодзима».       Шёл седьмой день четвёртой луны. Уже дышал прохладой ветер, когда возвратился Като Ёити в свою усадьбу. Первое, что заприметил он, были наспех возведённые укрепления. Только в ту секунду осознал найдадзин, что ещё никогда в жизни не боялся он чего-то так сильно.       Когда вошёл он во двор, то увидал свою супругу. Заливаясь слезами, глядела та в сторону молельни, которую когда-то распорядился соорудить Ёити. Ревностно и неустанно Ринси возносила там свои дневные и ночные молитвы: многое в её горестной жизни наводило на размышления о пути Будды.       Сжалось сердце Ёити при виде этого, и поспешил он к супруге. Когда та заприметила его, то, пускай и злилась, но тут же бросилась ему в объятия.       — Само собой, и до меня долетели вести с дальних рубежей империи нашей, — говорил ей Ёити. — Горькая участь постигла меня по вине этого предателя Отомаро. Как наши дети? Они уже покинули усадьбу?       — Велела я слугам везти их лесными тропами; даст бог, они уже далеко отсюда, — так отвечала Ринси, и в голосе её звучала неутешная скорбь.       — Вся радость моего возвращения отравлена вестями, что привёз я с собой, — продолжал опальный. — Будь моя воля, я бы исправил эту страшную ошибку, но остаётся мне лишь смотреть, как вы убиваетесь горем. Не нужно плакать. Крепитесь.       Чем больше сгущалась ночная тьма, тем тревожнее становилось у Като на душе. Наслаждался он звуками спокойствия, и думал о том, как же ошибался, не ценя таких мгновений раньше. Но всему приходит конец, и вот, в час Крысы, в тот самый миг, когда Ринси утирала последние слёзы, раздался оглушительный бой колоколов со смотровой вышки.       Прибыли к усадьбе самураи, и дружно грянул боевой их клич. Услышав эти звуки, всем телом содрогнулся Като, и, помедлив мгновение, бросился в дом, дабы укрыться там. Ринси же прямо там рухнула на колени, принявшись одними губами молиться великому творцу Будде.       И стар, и млад — все, кто только остался в усадьбе, — выкопали на главной дороге, ведущей к холму, ров, на какой только хватило им сил и времени, и вбили в землю колья. Но какими ничтожными казались эти укрепления самураям! Звеня и свистя, уже вовсю летели первые стрелы, и к часу Быка удалось осаждающим прорваться в усадьбу.       Воины Кэтсеро, как один, все были конными, в то время, как защитники усадьбы — пешими. Обе стороны обнажили мечи, и началась сеча.       Одним из самых заметных в этой битве стал Ёситанэ Сатакэ, дальний родственник фукусёгуна Минамото-но Умаядо. Приходился он сыном дайнагону из рода Минамото — человеку с крутым нравом, да к тому же ещё и крайне несговорчивому. Кто знает, быть может, посему и Сатакэ был суров, хотя воин из него вышел отменный.       В искусстве владения мечом и в стрельбе из лука мало, кто мог с ним сравниться, что побудило Сатакэ ещё больше возгордиться собой. В свой собственный отряд — что позволил ему сделать сам фукусёгун — набрал он самых сильных и умелых молодцов, и многим в этой битве они порубили головы.       К тому моменту, как прорвались самураи к главному дому, среди защитников усадьбы большинство уже полегли. В скором времени битва была окончена, и Кэтсеро велел Ёситанэ повязать всех слуг, оставшихся в живых. Тот, отдав своим людям соответствующий приказ, сам спешился и принялся сгонять сдавшихся, а так же женщин и детей, на главный двор. Кэтсеро же призвал свой отряд и направился в главный дом, не сомневаясь, что Като с семьёй укрылись там.       Перебив нескольких слуг, что бросились на них с обнажёнными малыми мечами, в скором времени отыскали они жену найдайдзина: сидела Ринси в своей спальне, и о чём-то молилась. Тихий голос дрожал, и не все слова заливающейся слезами женщины мог различить Кэтсеро. Повелел он своим людям без лишней жестокости вывести женщину к остальным, с тяжёлым сердцем осознавая, что придётся лишить жизни ещё одну неповинную душу.       Нашёл он Ёити в одной из дальних комнат. Тот, осознав, что пришёл ему конец, бросился в ноги тайки и взмолился:       — Послушайте! Совершил я ошибку, но как могут при дворе государя нашего императора желать моей смерти? Ни раз помогал я нашей стране, и помогал почившему государю нашему вершить великие дела! Не может жизнь моя закончиться так! Вернусь я в столицу, упаду на колени перед императором и взмолюсь о справедливом наказании — да сошлют меня на Оки, и никто больше здесь не услышит обо мне…       Слушал его Кэтсеро, раздумывая о том, как жалко и низко звучат слова влиятельного человека, опорочившего свою честь и подвергнув свою семью гибели. Оттолкнул он найдайдзина, после чего заглянул тому прямо в глаза.       — А как же семья ваша? Не пожалели вы родных своих, когда совершали такое подлое дело, и за ними, как и за вами, прибыла теперь смерть. Подчинитесь же приказу с гордостью, как подобает человеку, такой поступок совершившему.       Но Като не собирался подчиняться. Он склонился к самому полу, не прекращая проливать слёзы.       — Солдат, солдат! С чего бы мне плести интриги против императорской семьи? Не губи меня, прошу! Не губи!       Но больше не слушал его Кэтсеро, ибо с каждой секундой человек этот казался ему всё недостойней. Занёс тайки меч над головой опального, и был тот в ту же секунду её лишён.       Выйдя на главный двор, увидел Кэтсеро, как стоят на коленях перед самураями связанные по рукам и ногам слуги. Тогда поднял он над головой отрубленную голову найдайдзина, и заплакали в голос обитатели усадьбы.       — Огня! Дайте больше огня! — повелел Кэтсеро, и несколько рядовых воинов поспешно разломили щиты, дабы сделать из них факелы. Тут же подожгли они несколько близлежащих зданий, и ветер перекидывал пламя от одного к другому, пока от имения Като ни осталось одно пепелище.       Всем слугам самураи отрубили головы, а затем сбросили их в ближайшую реку. Что до Ринси, то ту предал суду Ёситанэ Сатакэ, и голову женщины, вместе с головой найнадзина, повезли в столицу.