Плач стрекозы

Я шёл по мосткам, и вдруг — Там, в глубине потока, Сквозят водяные цветы. Бонтё

      Он дыханием своим       Губит осенние травы,       Ветки деревьев крушит.       О, этот горный ветер       Бурей можно назвать!       В час Коня, тяжело вздохнув, отложила Чиико «Ко­кин­ва­касю», отметив следующее стихотворение закладкой, и спустилась в сад для прогулки. Фрейлины, одна обгоняя другую, поспешили вслед за принцессой.       Ничто так не любила Чиико, как поэзию, но как мало придворных дам было сведуще в ней! Принцесса настолько привыкла, что лишь госпожа сайсё могла по памяти назвать десяток стихотворений, что с грустью думалось ей о фрейлинах императрицы-матери: те владеют нынче этим даром, но им по рангу положено. И даже не задумываются они, какие чувства вложены в те строки. Как печально это! Верно когда-то писал китайский поэт из Хэнань, Бо Цзюй И:       Когда в старину       Люди пели песню,       То пели о чувствах в ней.       Теперь же, когда       Поют люди песню,       В ней только слова поют.       А ведь когда-то и такое было, что устраивались целые поэтические состязания, как у Второго принца в годы Нинна! Даже во времена не столь отдалённые ещё понимали люди, как важна в этой жизни поэзия…       Однако, каким же позором считалось, если придворные дамы ошибались хоть в малости или забывали о чём-то! Зато любили они злословить.       «Людские толки — вещь омерзительная, — рассуждала Чиико. — Бывают люди, любящие судачить о других. Что в этом толку? Встречала я немало служанок, злословящих о господах: прикроют рот ладошками, и давай посмеиваться. Поступают так же и благородные женщины из достойных семей: как соберутся вместе… Избежать таких толков нельзя, и лишь глупец начнёт по их поводу злиться, но некоторые, всё же, бывают столь омерзительны, что закрывать на них глаза недопустимо! Вспомнить только эти разговоры о повышении Идзуми: ни о чём во дворце больше не говорили. Сильно задела меня эта новость, однако, не присоединилась я к насмешникам, и наказала своим фрейлинам не делать этого. Иначе со стыда бы сгорела после!»       Чиико помнила, как близкая к ней фрейлина сообщила о том, что Идзуми был дарован статус нёго. Вздрогнула тогда женщина. «Что же будет теперь? — думалось ей. — Неужели, всё внимание и забота принца теперь достанутся Идзуми?»       Право, сердце моё,       Что тебе я доверил однажды,       — пел в песне своей Ки-Но Цураюки, когда узнал, что возлюбленной его другой шлёт любовные записки, —       Не роса на цветах —       Навевают порывы ветра       О былом печальные думы…       Но не позволила Чиико задержаться в своей голове злостным мыслям, и, когда стало известно, что Идзуми носит ребёнка Таро, лишь поглаживала собственный округлившийся живот и улыбалась. «Пускай родится у Таро ещё один сын. Не стану ненавидеть его мать за расположение принца».       Узнав, что Идзуми потеряла ребёнка, Чиико ни на секунду не возрадовалась этой новости, и первой послала своих фрейлин увериться, что жизни нёго ничего не угрожает. Чиико уведомили в следующем:       — Придворный врач навещает Идзуми дважды в день. На следующее утро после случившегося немедля явился он во дворец, и, после тщательного осмотра, приступил к лечению. Когда пришли мы справиться о здоровье нёго, он доложил: «Отвар из фасоли нейтрализовал действие яда. Я сбил жар корой белой ивы, сейчас же даю ей отвар из корня эхинацеи. Не смотря на то, что она пока ещё слаба, всякая опасность для здоровья миновала».       Осталась довольна Чиико этими словами, и немного успокоилась. Слышала принцесса, что у фрейлин Идзуми не просыхают рукава, и что даже сама императрица-мать присылала к нёго своих фрейлин, чтобы справляться о её самочувствии. Но доходили до неё и слухи о том, что напрасно заклинатели пытаются заставить злого духа покинуть тело больной, а время шло, и вновь стало тревожно у принцессы на душе.       Чиико навестила нёго поутру. Фрейлины, как и доложили ей, сидели в своих платьях цвета керрии и вишни позади плетёной шторы; все, как одна, хорошенькие. Велев им всем покинуть комнату, потупив взгляд, приблизилась Чиико к постели больной и присела на край.       Нижнее платье мягко струилось по телу Идзуми, а верхняя одежда оттенка астры ещё больше подчёркивала болезненность лица. Чиико наблюдала за тем, как подрагивают сомкнутые веки нёго, и с трудом сдерживала слёзы. В порыве чувств она взяла ладонь Идзуми в свои руки и несильно сжала. Так сидела она некоторое время, и последняя неприязнь её к этой женщине улетучилась.       Не сдержав слёз, молила Чиико богов передать частичку её сил больной, и лишь о здоровье Идзуми могла думать она с тех пор. Фрейлины же лишь рассказывали ей о господине Канэсукэ, и Чиико уже жалела, что позволила столь много.       — Совсем невыносим этот господин в обществе. Даже при императоре не смел он скрывать своей дерзости, да так, словно не Владыка Неба перед ним, а сам он Владыка Неба перед нашим императором.       Знала Чиико, что ни с одной из её фрейлин господин Канэсукэ и словом не перемолвился, и лишь повела головой. Девицы всё продолжали:       — Не чурается он косо глядеть и на фрейлин, и даже на придворных дам. Сами мы видели, что только с теми, у кого приятный голос, да красивые губы, изволит он говорить. Как оскорбительно!       Кто знает, может быть, и осекла б она их, напомнив об их происхождении, но в ту самую минуту кто-то окликнул её из-за спины:       — Ваше Высочество!       Обернулась Чиико. Внимательно вглядевшись в подоспевшую служанку, она коротко кивнула, разрешив той говорить.       — Императрица-мать очень по вам скучает, — доложила служанка, низко поклонившись. — Она уже давно не видела вас, и приглашает к себе, чтобы разделить эту скорбную минуту.