Плач стрекозы

Блестят росинки. Но есть у них привкус печали. Не позабудьте! Басё

      В восточной галерее дворца находились покои императрицы-матери. Когда Чиико в сопровождении фрейлин приблизилась к ним, то служанки отворили скользящие двери.       Принцесса увидела императрицу-мать возле вазы из китайского фарфора. Красиво расписана была та: предрассветная луна, подёрнутая туманной дымкой. Какое тревожное, но завораживающее зрелище! Вспоминала Чиико, как впервые, смущённая простушка, оказалась она в этих покоях; тогда императрица-мать ласково смеялась и объясняла:       — Здесь изображено то-то, а здесь то-то.       Осыпанные цветками ветви вишни перевешивались через горлышко и спускались к самому полу, госпожа же увлечённо отстригала выбивающиеся цветки. Краем глаза она наблюдала за игрой придворных дам, которые сидели за покрытым золотой крапинкой столиком, и развлекались такой игрой: по левой половине иероглифа угадывали правую.       Имели эти дамы великолепный вид: поверх парчовых китайских накидок наброшены белые одежды, рисунок на которых нанесён кистью художника. Призвали дамы императрицу-мать присоединиться к ним, но та с улыбкой отказалась. Обернувшись, она заметила Чиико, и та тут же поприветствовала императрицу-мать поклоном.       — Госпожа, — нежный голос зазвенел, как колокольчик.       Императрица-мать молвила с улыбкой:       — Давно я не видела тебя, Чиико. Подойди поближе.       И императрица-мать протянула в её сторону руки. Принцесса, с улыбкой опустив руки на живот, поспешила к ней. Когда ладонь императрицы-матери коснулась щеки принцессы, уткнулась та в неё носом, и отыскала покой.       — Продвигается ли твоё чтение «Записок о пяти императорах»? — спросила после недолгого молчания императрица-мать.       Не забывала она, что Чиико отличалась глубокими познаниями китайской литературы. Ещё будучи маленькой девочкой, дивила Чиико отца, занимавшего высокий пост при императоре Дайго, своими успехам: когда брат её, обсуждая почерпанную из китайских книг информацию, упускал какую-то деталь, сестра приходила на помощь. Отец не возбранял её увлечения, и часто сетовал на то, что Чиико родилась женщиной.       Однако же, успехи свои и ей самой, и тем немногим, кто был осведомлён об этом, Чиико приходилось тщательно скрывать. Лишь с императрицей могла она поделиться почерпанными знаниями из «Книги песен» или «Вэньсюань».       — Да, госпожа, — улыбнулась Чиико, и на лице её появилось застенчиво-утончённое выражение. Когда она улыбалась, родинка на правой щеке чуть смещалась, и это придавало ей ни с чем не сравнимое очарование. — Хотя единственное, в чём я разбираюсь, это поэзия.       — Ты принцесса, а не наследный принц, мой прелестный цветок, — улыбнулась императрица-мать, гладя девушку по голове. — Возможно, оно и к лучшему? Негоже дозволять мужчинам заигрываться в их политические игры, но и нужно быть мудрее, чем моя бойкая Юкико.       Медленно произнесла она:       — Поэзия мне кажется намного благородней, чем истории великих смут. Время идёт, устои меняются, а людей снедают всё те же пороки, и всё те же ошибки совершают они.       Императрица-мать разглядывала лицо Чиико — нежно-белое, такой отрадной белизны, какой женщине не доводилось видеть. Чиико похорошела за месяцы, проведённые во дворце, и даже беременность не отложила на её лице своего отпечатка. В глазах девушки было столько наивной веры, что казалось жестоким открывать ей правду. Но императрица-мать отогнала от себя эти мысли. Освободившись от объятий принцессы, она поднялась на ноги.       Чиико, приподняв голову, растерянно молвила:       — Госпожа?       Императрица-мать неспеша вернулась к вазе с вишней. Но, коснувшись пальцем одного из набухших бутонов, она резко обернулась.       — Ты тоже считаешь, как эти глупые гусыни, сплетничающие за нашими спинами, что Таро заботился о её ребёнке. «Радость недолговечна, ей горе приходит вослед», — напела она.       — Я не совсем понимаю, госпожа, — дрожащим голосом пролепетала Чиико. Сложив перед собой руки, устремила она взгляд в пол, и императрица-мать покачала головой: невестка больше походила на поникший цветок ириса, чем на принцессу. Насмехаться над такой девушкой мог только её старший сын.       — Много ли ты слышала стихов о красоте луны? — спросила вдруг императрица-мать, кивком головы велев придворным дамам покинуть комнату. — Чего только не слагают о ней!»… Даже лунные блики будто шепчут в ночи: «Любуйся!» — она процитировала часть знакомой Чиико танки из собрания песен, увы, неизвестного авторства. — Но слышала ли ты, дитя, историю о бессердечном мужчине, не пожалевшем собственной матери? Отвёл он ту в горы, избавиться пытаясь от лишнего рта. Ну, а что же луна? Поговаривают, сияние её смягчило сердце этого человека, и не умертвил он неповинную старуху.       Императрица-мать держалась невозмутимо, но даже годы, проведённые во дворце, не лишили её природной добросердечности, и потому, погляди на неё Чиико, заметила бы, что государыню словно тянул ко дну немыслимо тяжкий груз.       — Я хочу напомнить тебе, что не следует доверять моему среднему сыну, — изрекла императрица-мать. — Я не хочу, чтобы ты была предана этому человеку.       Чиико вскинула на неё растерянный взгляд. «Как же! — читалось в этом взоре. — Перестать доверять собственному мужу? Право, госпожа, вы, верно, шутите!»       — Должно быть, мои слова затронули твоё сердце слишком сильно, — вздохнула императрица-мать, но тут же заставила себя говорить твёрдо. — Я понимаю: сейчас ты думаешь, раз он не любит тебя, то зачем женился. Чиико, этот мир так сложен. Сейчас ты прикована к дворцу, как и я когда-то, — продолжила женщина, касаясь пальцами лепестков. — И ты окажешься прикована к этим стенам, — она обвела свободной рукой пространство вокруг себя, — пока будешь оставаться женой Таро.       Одинокий бутон оторвался от ветви и упал, а императрица-мать устремила взор куда-то поверх Чиико, замерев на месте. Думала она о своих сыновьях, коих было четверо, и вспоминала, как с младенчества Судзаку показал себя мудрым и проницательным, и посему его избрал новым наследным принцем покойный супруг, император Дайго. Женщина произнесла:       — Я прожила долгую жизнь, и повидала немало здесь, на облаках. Известно тебе, полагаю, что правил давече Поднебесной нашей император Ёдзэй, что нынче на покое уже много лет. Вступивший на престол, совсем как твой брат, юным, творить дела он начал чуднее другого, и да был лишён трона из-за своего самодурства. Хотел муж мой когда-то наречь Таро своим приемником, да вспомнил эту историю, и пересмотрел своё решение.       И, видя, как содрогнулась Чиико, императрица-мать проговорила со вздохом сожаления:       — Ну да ладно, вижу, тебе уже не терпится уйти к себе. Ступай же, не стану тебя боле задерживать.       Воистину сказано было:       Увядает цветок,       Что взорам людей недоступен, —       В бренном мире земном       Незаметно, неотвратимо       Цвет любви увядает в сердце…