Выкормил пса, а он и укусил
20 января 2018 г., 17:30
Лишь ветер дохнёт, Расстанутся на вершине Белые облака. Ужель таким равнодушным Найду я сердце твоё? Мибу-но Тадаминэ
Первый раз довелось Услышать мне песню кукушки — Неизвестно, к кому, Обращает она стенанье, Так тоскливо, протяжно кличет… Воистину, прав был Сосэй, и видела перед собой Онси поникшую кукушку. Идзуми сидела, поневоле низко опустив голову, и из последних сил сдерживала рыдания. Императрица-мать, подобрав подолы юбок — великолепных пурпурных платьев и одежд из лощёного шёлка, — присела на постель возле наложницы сына. Протянув руку, она ласково коснулась подбородка девушки и повернула лицо той к себе. — Верно, я совершила страшный грех в прежних своих рождениях… — всхлипывала Идзуми, губы её дрожали. «В самом деле, как печально это!» — думалось императрице-матери, рассматривающей лицо девушки. Вспомнилось ей, как сама она потеряла сына годами ранее, но даже после этого не смогла выжать из себя слёз. — Лучше бы ты промолчала, чем говорила такие глупости, дитя, — укорила Идзуми императрица-мать. — Величайшая ошибка женщины заключается в том, чтобы перенимать на себя грехи, совершённые мужчинами. Как бы ни было писано в Дайханнэбанкё, мы, женщины, даём жизнь, но не мы её забираем. Идзуми не знала, что ей думать. Какое страшное предательство совершил собственный брат против неё! В печали вспомнила она песню, сложенную Аривара-но Нарихира: Доводилось и мне Слыхать о пути без возврата, Что нас ждёт впереди, — Но не чаял, что нынче-завтра Тем путём мне пройти придётся… — Зови меня матушкой, — произнесла тем временем императрица-мать, ласково поглаживая рассыпанные по плечам девичьи волосы. Идзуми замерла на миг, вспоминая, что ранее госпожа держалась по отношению к ней остранённо, но затем осознала, что в императрице-матери нет надменности. Могла бы она мыслить чётко в тот момент, подумала бы: «Государыня вся в себе». Идзуми схватила руку императрицы-матери. Женщина, помедлив мгновение, вздохнула, а затем накрыла руку девушки своей. — Мой господин, принц Таро, не пожелал видеть меня, — Идзуми говорила так тихо, почти шептала. — Фрейлины сказали, он не навестил меня за эти дни. Пускай я не смею так отзываться о принце, но, моя госпожа, мне так больно… Императрица-мать помедлила, напряжённо вглядываясь в лицо Идзуми. — Императорские дети — дети богов, — вздохнула она, — а сердца богов отличаются жестокостью. Идзуми тем делом лишь всхлипывала. — А мой брат… Не ведаю я, что заставило его так поступить. — Сэссё Тадахира распорядился, чтобы Тэдэо немедленно схватили. Сейчас он находится в тюрьме. — В тюрьме! — воскликнула Идзуми, и тут же зарыдала. — Что же наделал… — она замерла, а затем подняла глаза на императрицу-мать. — Матушка! Прошу, не дайте им причинить ему вреда! «Чистый высокий лоб и смелый размах бровей — какая красота!» — мелькнуло в голове государыни в то мгновение. — Ваш брат покусился и на вашу жизнь, милое дитя… — она прижала девушку к себе. — Совершил он непостижимую глупость, умертвив ещё во чреве матери дитя принца. Государыня процитировала Идзуми песню Оэ-но Тисато, полную невыносимой грусти: Наша бренная жизнь Непрочна и недолговечна, Как осенний листок, Что, цепляясь за ветку клёна, Под порывом ветра трепещет… Идзуми заплакала так, как плачет лишь человек, услышавший слова сочувствия. Тем временем по галерее раздался гулкий звук шагов. Вскоре он стих, и кто-то осторожно постучал в дверь. Идзуми вздрогнула в руках императрицы-матери, а та велела прислужницам отворить, что те немедля и сделали. На порожке стоял посланник. По облачению его можно было с лёгкостью догадаться, что он принадлежал к службе дворца. Посланник отдал письмо со словами: — Явился я с поручением. Господин сэссё Тадахира посылает вам это письмо. Императрица-мать приняла письмо, после чего посланный, глубоко кланяясь, скрылся. Письмо на тонкой бумаге зелёного цвета — заметив его, Идзуми напряглась. В том месте, где был затянут узел, бумага смялась, а вместо печати была проведена полоса. Не мог человек такого ранга, как Фудзивара-но Тадахира, так пренебрежительно отнестись к написанию послания: видно было, что написано письмо в спешке. Сердце Идзуми чуть не разорвалось от тревоги. «Что же там? — мысленно вопрошала она. — Что же?» Императрица-мать же прочла следующее: «Я совершил промах, позволив юноше зарваться так сильно, и подозреваю, что в помутившейся голове назревает заговор. Веруя, что вы не забываете о нашем дружеском союзе, я прошу поддержать меня в начинании напомнить принцу Таро, что назначение приемником царствующего императора было волей вашего благородного супруга. Жду вас в зале совещаний». Закончив чтение, императрица-мать смяла послание и убрала его в кармашек, что был запрятан в рукаве её верхнего одеяния. Затем, поглаживая Идзуми по волосам, она зашептала: — Милое дитя, долг вынуждает меня покинуть вас, — и повторила строки из поэмы Минамото-но Санэ: Всё ж разлука горька, И печален час расставанья. Обещаю вернуться вскоре! Когда императрица-мать поднялась, дабы поспешно удалиться, Идзуми удалось ухватить её за рукав и потянуть. — Благодарю вас, госпожа, — произнесла она со слезами, застывшими в глазах, — за то, что вы полны сердечного сочувствия. Императрица-мать выслушала её, и, тяжело вздохнув, удалилась. «Бедное дитя, — подумалось ей. — Обе они — Идзуми и Чиико — как две прекрасные белые лилии в саду из эдельвейсов». Она поспешила в главный зал, где её уже ожидал Фудзивара-но Тадахиро. Мужчина стоял посреди залы, распрямив плечи и разглядывая одну из настенных картин. Заприметив императрицу-мать, он склонил голову. — Государыня, — молвил он. — Я знал, что вы придёте. Онси приблизилась к нему. — За моим сыном послали? — Да, — ответ был короток. Императрица-мать уверенно кивнула. — Нам следовало сделать это уже давно, — произнесла она. — Я всегда остерегалась, как бы он не сотворил что страшное. Тадахира не успел ответить: в галерее раздались шаги, которые быстро смолкли у входа в главную залу. Государыня обернулась. Таро, замерев на мгновение и обведя настороженным взглядом зал, демонстративно минуя Тадахиро, приблизился к матери мерными шагами, великолепный в своём кафтане «цвета вишни». Лощёные шелка исподней одежды сверкали неописуемо прекрасным оттенком алого, и под ней виднелось ещё несколько бледно-лиловых платьев. — Матушка, — Таро почтительно склонил голову. Императрица-мать взглянула на сына. До чего же он был хорош собою! Она видала красивых мужчин при дворе — в том числе и побочных сыновей министров разных рангов, — и находила своих младших сыновей приятными женскому глазу, но Таро, несомненно, превосходил красотой своих братьев. Но Онси не собиралась позволять материнской любви застилать ей глаза, и потому и без того узкие глаза её превратились в две щёлочки. — Полагаю, — изрекла императрица-мать, — ты догадываешься, зачем тебя пригласили сюда. Таро, усмехнувшись, присел напротив неё. На стене позади него висела картина. Пятицветными нитями вышиты были на ней ветки цветущей вишни над прудом, в котором ловила рыбу цапля. Считается, что глаза у цапель злые, а ведь именно такие глаза недобро глядели сейчас на императрицу-мать! — Полагаю, что так, — Таро вновь склонил голову. Тадахира, не выдержав, мотнул головой, и, прошептав что-то одними губами, сделал несколько непроизвольных шагов в сторону. Принц, наблюдая за ним краешком глаз, усмехнулся. — У вас тёмный оттенок лица, — заметил он. — Вас вскоре одолеет серьёзная болезнь, господин регент. — Таро! — оборвала сына императрица. — Тот, кто не может обуздать собственный характер, не может считаться истинным принцем. — Но я принц по рождению, матушка, — Таро сощурил глаза. — Меня могут сослать служить в храме в отдалённые провинции или даже лишить всех титулов, но я всё равно буду оставаться принцем. Это в моей крови: было и останется навсегда. — Ещё вашему отцу, — заметил Тадахира, — прорицатели выражали опасения по поводу вас. Говорили, что, ежели однажды взойдёте вы на трон, то не стать вам щедрым императором, которого будет заботить благополучие простого люда. Ещё до того момента, как появились вы на свет, было известно, что, родись вы в Час Собаки — не раньше и не позже, — суждено будет великой империи нашей узреть человека, который ни в чём не уступит порокам императора Ёдзэя, да пусть милуют боги ему ещё долгих лет жизни. Много усилий было приложено, чтобы миновать роды государыни-императрицы в Час Собаки, но судьбу не просто обмануть. — Ты должен уважать решение своего отца, Таро, — сказала императрица-мать. Она собиралась сказать что-то ещё, но её слова окончательно вывели принца из себя. — Уважать? — он бросил на мать взгляд, полный презрения. — Он позволил кому-то другому, а не мне, занять его место, хотя я готовился к этому с рождения. — Таро, — Онси попыталась смягчиться. — Наш покойный император Дайго запретил тебе очень многое из того, что было доступно твоим братьям, и не приставил к тебе учителей по многим дисциплинам, так что тебе пришлось изучать их самому. Неужели это ничего не сказало тебе? — Если вы взойдёте на трон, ваш народ будет голодать, а страна бедствовать пуще, чем в правление любого другого императора, — сказал Тадахира. — Быть императором — это не просто передвигаться в богато украшенном паланкине и жить во дворце, Ваше Высочество. В первую очередь император должен уметь прокормить свой народ, и знать, как не навлечь на него беды ни извне, ни изнутри. Император наш Судзаку ещё юн, и не может в полной мере управлять такой могущественной державой, как наша, но Вашему Высочеству не следует жаждать трона! Вам не было предписано стать императором! Таро, ударив ладонью по столу, вскочил с места. Его лицо пылало яростью, а на глазах выступали слёзы. — Вы все всегда были против меня! — покачал он головой. — Но ничего: однажды вы очень пожалеете об этом. После этих слов он решительно покинул залу, не взирая на то, что разгневанная императрица-мать прикрикнула на него и повелела остаться.
