Солнце в сером омуте

Тенса Зангецу никак не мог уснуть. Была ли в этом вина одолевающих его мыслей, засевшего за день в голове громкого стрекота огромных цикад за окном, изматывающей духоты, или же он совсем не устал... О, нет. Парень так утомился, что у него даже не осталось сил раздражаться, только внутри что-то неприятно зудело и ныло. Спать ему хотелось неимоверно, но не получалось. Он ворочался, пытаясь устроиться поудобнее, старался не думать, но сон упорно не шел. И ладно, если бы это было только сегодня – можно было бы списать на волнение. Однако же это длилось уже не первую ночь, не первую неделю и даже не первый год. Свесив руку с края кровати и наблюдая за тем, как она едва заметно бессильно покачивается, Тенса тоскливо подумал: «Как было бы здорово уснуть сразу на треть жизни и больше никогда не спать… Или в спячку впасть, как рептилия… Не судьба». Была глубокая ночь, в темно-синем небе сиял яркий лунный профиль, а в комнате царил сумрак, и все немногочисленные предметы, оставшиеся в ней, утратили четкий контур и казались серыми. В последние годы Тенсе многое казалось таким. Ему казалось, что он погрузился в серую пучину, где нет и намека на солнечный свет, где есть только холод, неподвижность и молчание, царящие вокруг и проникающие внутрь. Словно эта серость завладела его существом и стала его неотъемлемой частью. И как с такими-то ощущениями можно спокойно спать по ночам? Тенса досадливо вздохнул, с усилием поднялся с кровати и, пошатываясь, побрел на кухню, чтобы выпить воды – в горле будто пустыня образовалась, само собой ни о каком комфорте при таких условиях и речи быть не могло. Стараясь ступать как можно тише, чтобы не разбудить отца, он дошел до кухни, налил холодной воды в пластиковый стаканчик (прочая кухонная утварь была упакована) и, присев на край стола, сделал маленький глоток. Холодок омыл горло и мгновенно распространился по всему телу, вызывая неприятную дрожь. Зато вскоре стало немного легче. Взгляд наткнулся на собственное отражение в стекле окна. Да уж, Тенса был не в лучшем виде: бледный, с темными кругами под глазами, с потухшим взглядом, осунувшийся. Можно было подумать, что он в глубокой депрессии или серьезно болен, но дело обстояло не совсем так. Вот уже много лет его мучила бессонница, ужасная и беспощадная, с которой он боролся, как мог. А все, что он мог – это тренироваться, доводя себя до истощения. Он попросту вымотался, как только может вымотаться человек, живущий на одной лишь силе воли. Сон приходил только тогда, когда сознание, утомленное тяжелыми размышлениями, и тело, измученное не менее тяжелыми тренировками, просто отказывались подчиняться и требовали отдыха. Сил тогда хватало ровно на то, чтобы добраться до кровати и упасть на нее, не раздевшись и не накрывшись одеялом. Тогда и снов не снилось. Зато во всех остальных случаях, когда удавалось заснуть хотя бы под утро, сны были... Видения, искажающие воспоминания и реальность и превращающие сон в бред. …Грохот на первом этаже, а слышен так, будто источник шума находится прямо под ухом. Тенса, сидящий тихо в своей комнате, вздрагивает и прислушивается. Слышен крик матери, злобный, даже яростный, но мальчик не может разобрать слов. Слышен тихий спокойный голос отца, который прерывается новым грохотом и криком. Что там происходит? Тенса не понимает. Он боится, но выходит из своей комнаты, спускается вниз и теперь не только слышит, но и видит, что происходит: мама ходит по гостиной, явно раздраженная, злая, кричит на отца, который преспокойно стоит и следит за ее передвижениями через желтые стекла очков, а повсюду разбросаны вещи, битая посуда, сломанный стул... Кажется, мама обвиняет отца, говорит, что он бесчувственный, холодный, безразличный ко всему, кроме своей коллекции мечей… А тот молчит. Тенса спускается на последнюю ступеньку, стискивает пальцами перила, в горле у него пересыхает, и он сдавленным голосом зовет маму. Она не слышит его – она занята, она кричит на отца. Он пробует еще раз, чуть громче. На этот раз она оборачивается и смотрит на него, но не так, как раньше: в ее взгляде нет любви – только злость, обжигающая, причиняющая ужасную боль, и, кажется… кажется, так выглядит настоящая ненависть. Этот взгляд проходит насквозь, царапая сердце и заставляя глаза слезиться. Больно. - Не смей на него так смотреть, – спокойный… нет, холодный голос отца отвлекает ее, и она снова поворачивается к нему. Она больше не кричит – она шипит, как змея, чьи уста полны яда. Это шипение он никогда не забудет. - Со своим ребенком я могу делать, что хочу, – говорит змея устами его матери. – А, может, прирезать его сразу? Каким-нибудь мечем, которые ты так любишь, пока он не стал таким же ублюдком, как ты? Мальчика пробирает крупная дрожь. Его мама не могла так сказать… Это не она. Тенса стоит, не двигаясь и не сводя глаз с ужасающей сцены. Пальцы судорожно вцепились в перила, из глаз, полных неподдельного страха, по щекам текут слезы. Он не может перестать дрожать. Отец и змея в обличие матери стоят, не двигаясь, будто прицеливаются для решающего удара. В глазах, скрывающихся за желтыми стеклами, уже нет спокойствия, в них только хорошо сдерживаемая ярость и презрение. Такие слова не прощают. - Убирайся, – голос у него, как всегда, тихий, но сейчас такой пронзительный, острый, как заточенная катана, он звенит от льда и ярости. Женщина опасно прищуривается, снова оглядывается на Тенсу – мальчик дрожит от страха. Она вновь переводит взгляд на отца и шипит: - Не прощу. Никогда… С тех пор прошла половина жизни, пусть и не такой уж долгой. Она прошла в постоянном сражении с тем, что оставил после себя некогда близкий, родной человек: со страхом и болью, с тоской и одиночеством. Для Тенсы, тогда еще маленького мальчика, это было ужасно тяжелым испытанием, с которым он справлялся сам, в гнетущем отчуждении, предоставленный самому себе. «Нужно бороться», - сказал отец однажды, и Тенса боролся, как умел, как знал. Он находил спасение лишь в долгих изнурительных тренировках. Вспоминая наставления своего старика о том, как можно отчистить разум от всего лишнего, от назойливых мыслей, он снова и снова брался за синай и надолго скрывался в зале. Но через некоторое время этого оказалось недостаточно. Долгие тренировки отвлекали от обыденности, позволяли сосредоточиться на одном действии, но они не ослабляли давящего изнутри чувства, из-за которого иногда перехватывало дыхание. Тогда ему казалось, будто он очутился на глубине, во мраке, не видит выхода и не может дышать, а вода давит на грудную клетку, будто пытается проникнуть внутрь. Тогда становилось по-настоящему страшно. Страшно за жизнь: что если однажды из-за этой иллюзии он даже вздохнуть не сможет? Что тогда? Тенса не знал, и объяснить было некому. Была ли это фобия, болезнь, а может, он каким-то образом утратил контроль над собственным дыханием – это было неважно. Важно было исправить это. Он не раз слышал о том, что для преодоления своих страхов необходимо встретиться с ними лицом к лицу. Встретиться и побороть. Так он и поступил. Начались походы в спортивный центр, в бассейн, где Тенса мог провести не один час, наматывая круги от бортика к бортику, ныряя и задерживая дыхание под водой. Это помогало, успокаивало, и вскоре начало нравиться. Владение ситуацией в реальности прибавляло уверенности в своей способности противостоять этому странному недугу. Стоило пару минут посидеть под водой, постепенно выпуская воздух из легких, а потом выплыть на поверхность, и создавалось впечатление, что в момент долгожданного глубокого вдоха покидаешь ту серую бездну, что держит прочнее стальных оков. С этим страхом Тенса справился быстро, тоска притупилась, в одиночестве нашлись положительные моменты, а боль со временем приутихла, но еще проявлялась иногда неприятным ноющим чувством в районе сердца. Все-таки, раны, оставленные близкими людьми, самые болезненные и никогда не заживают до конца. После этого к привычным тренировкам постепенно начали прибавляться занятия боевыми искусствами, которые могли хоть немного отвлечь его от угнетающих мыслей. Отвлечься, как не странно, помогала и учеба. Тенса больше не ходил в школу: отец, прекрасно понимая его состояние, договорился с директором одного из ближайших престижных заведений о том, что бы его сын учился экстерном, а экзамены сдавал преподавателям отдельно от остальных учеников. Их обоих это устраивало. Со всеми предметами Тенса разбирался либо сам, либо с минимальной помощью отца. Конечно, не все давалось одинаково легко, но и в этом были свои плюсы. Экзамены он сдавал только на «хорошо» и «отлично», даже перескочил пару классов, школу закончил в пятнадцать лет и в ВУЗ поступил без проблем. И все было бы хорошо, если б не растущая внутри пустота, из-за которой притупившиеся боль и тоска ощущались сильнее. Когда, казалось бы, бороться было уже не с чем, эти чувства вновь дали о себе знать. Они не беспокоили Тенсу, когда он был на занятиях, когда разговаривал с однокурсниками (с которыми начал общаться только во втором триместре)… Нет. Они проявлялись, когда он приходил домой и оставался в полной тишине, наедине со своими мыслями, снова и снова возвращающими его в тот злополучный день. Он вновь слышал шипение внутри своей головы. «… может, прирезать его сразу?..» Впрочем, решалась эта проблема все тем же способом – тренировкой. И Тенса каждый раз, прихватив с собой бамбуковый меч, шел в зал, немного похожий на тот, что обустроил отец в подвале их дома в Каракуре… Хотя нет, этот не шел ни в какое сравнение с тем залом. Во время очередной тренировки, в дни, когда бессонница вроде бы начала сходить на нет, считая количество проделанных выпадов, Тенса припомнил о том времени, когда только начинал заниматься кэндо... …Ему было пять лет, когда он впервые взял в руки синай, сделанный отцом специально для него. Сначала все давалось нелегко: освоение стойки, тяжесть меча в руках и первые удары, при этом все время нужно было следить за осанкой, вовремя переносить вес тела с одной ноги на другую, чтобы удар не вышел смазанным, отрабатывать движения, скорость и рассчитывать силу. Но Тенса был очень старательным учеником, и к этому он привык быстро и не пренебрегал тренировками – пару часов в день обязательно проводил в зале. Казалось бы, что может занимать пятилетнего мальчика в однообразном махании палкой, ведь, обычно, маленьких детей подобные монотонные и длительные занятия не увлекают. Однако у него была причина, и звали эту причину Куросаки Ичиго. То был семилетний мальчик, живущий по соседству. Тенса был едва с ним знаком. Он часто его видел, но почти не общался с ним, и в общем знал о нем не так уж много. Знал только, что люди всегда тянулись к нему и что среди них было немало как друзей, так и врагов. Тенса понимал, что Ичиго не был обычным, что он отличался от остальных детей: у него были рыжие волосы, яркие, как вечернее солнце, и торчащие в разные стороны, словно лучики, у его задорно блестящих глаз был необычный светлый оттенок, его кожа была бледнее, чем у других. А еще у него был брат-близнец, и их имена отличались всего лишь на одну букву. Тогда Тенсе он казался кем-то далеким, к кому нельзя просто так подойти, поздороваться и подружиться. Тенса был очень застенчивым и довольно замкнутым, а Ичиго открытым и приветливым и улыбался, сияя как само солнце. Тенса стеснялся улыбаться, и на его фоне солнечного мальчика сам себе представлялся лишь тенью. Совершенно серой неприметной тенью. Он завидовал его теплому блеску, считая, что ему самому очень не хватает яркости: не хватает теплого оттенка слегка вьющимся каштановым волосам, не хватает золотого блеска серо-голубым глазам и бледной коже, таким холодным на вид. Он завидовал, хотел хоть в чем-то превзойти Ичиго... Но больше всего он восхищался им, хотел с ним подружиться и иметь возможность видеть его улыбку вблизи. В один день все изменилось. Однажды вечером Тенса спустился в зал, чтобы попрактиковаться в кэндо… И обомлел. Там, в окружении зеркал и искусственного света, рядом с его отцом стоял Ичиго. Только он был совершенно не таким, каким Тенса привык его видеть: глаза, в которых раньше плясали золотые искорки, стали пустыми и печальными, будто солнце навсегда покинуло их, а на лице вместо радостной улыбки застыли бледность и хмурое выражение, угрюмое и не по-детски серьезное. Тенса тогда испугался, подумав, что он в этом виноват, и чуть не расплакался от досады. Но Ичиго вдруг сморгнул, улыбнулся ему едва заметно и поприветствовал его весьма дружелюбно, но совершенно неэмоционально. Всего лишь «привет», сказанный тихим и немного охрипшим голосом. Никакой заинтересованности, никакой враждебности. А улыбка… Слишком бледна и печальна, слишком чуждая и непривычная для этого лица. Ичиго будто подменили. Будто из него извлекли частичку солнца. Будто он… погиб. Вскоре Тенса узнал причину этой перемены. Узнал, почему солнечный мальчик вдруг начал хмуриться. Все потому, что он видел смерть. Видел, как умерла его мама… Умерла, спасая его. Ичиго винил себя, все время винил, ни на секунду не допуская мысли о своей невиновности. Он думал, что было бы лучше, если б он погиб вместо матери. Потому и начал хмуриться. То, что он пережил в тот злополучный день, изменило его до неузнаваемости. Поначалу он действительно хотел умереть, но, одумавшись, изменил это мнение. Некогда радостный и беззаботный, он посерьезнел, повзрослев за день на целую жизнь, и решил стать сильным. Стать настолько сильным, чтобы суметь защитить тех, кто ему дорог. И потому он тренировался с отчаянным усердием. Зангецу тогда еще пытался соперничать с ним. Мальчишки частенько устраивали спарринги, во время которых Тенсе доводилось мимолетно прикасаться к рукам Ичиго и каждый раз с ужасом подмечать, насколько они холодны. В те моменты ему казалось, что солнца в рыжем пареньке не осталось ни капли. Даже в карих глазах, на самом их дне поселилась ледяная серость. Тенсе от этого становилось больно и холодно, и он вновь и вновь отчаянно бросался в атаку, пытаясь хоть так оживить прежнего Ичиго. После таких спаррингов нередко оставались синяки и шишки – юные кэндо-ка сражались без доспехов. Из-за этого мать Тенсы была далеко не в восторге. Она не одобряла этого занятия, но ничего не говорила. Совсем ничего. А маленький мечник, не найдя поддержки и похвалы с ее стороны, начал хмуриться, как Ичиго, а скорее вовсе перестал улыбаться. Но тренироваться не прекращал. Ему очень хотелось удивить всего лишь одного человека своим умением, поэтому он не давал себе поблажек. И это окупилось. Однажды, во время очередного тренировочного боя, глядя в пустые глаза Ичиго и чуть ли не плача от отчаянья и досады, он неосознанно воспользовался одним из тех ударов, которые отрабатывал часами в течение года. Резкий и сильный выпад сбоку, удар в область, где у настоящей катаны лезвие переходит в рукоять, и Ичиго, не ожидавший подобного, выпустил оружие из рук. Его синай перекрутился в воздухе, ударился о татами и обиженно отскочил в сторону, а сам мальчик пораженно застыл, широко раскрыв глаза. Глаза, в которых вновь заплясали искорки жизни и интереса. Вскоре, чуть опомнившись от удивления, он подскочил к Тенсе, схватил испуганного мальчика за плечи и взволнованно спросил: - Покажешь еще раз? Тенса растерялся, но кивнул. Ичиго быстро подобрал свой меч, принял стойку и снова атаковал. Зангецу с легкостью увернулся и повторил удар, и, хоть на этот раз Ичиго был готов и сильнее держался за рукоять, результат оказался тем же. Раздался деревянный стук, прозвучавший набатом в вакуумной тишине, охватившей дом, и будто бы само время остановилось, чтобы заглянуть в зал. Меч простучал по татами еще несколько раз, замер, а время вновь пошло, как полагается, и в тишине отчетливо прозвучал восторженный шепот: - Это… Это потрясно! Зангецу стоял, как вкопанный несколько секунд, не уловив поначалу смысла слов. Но вскоре, поняв, что они предназначены ему, поняв, что они означают, он неожиданно для себя смутился и потупил взгляд. Да, он добивался его внимания и похвалы, но ведь и не знал, как на это отреагирует! Видеть живой блеск в дорогих глазах и слышать подобные слова в свой адрес было очень приятно, но это ужасно смущало. Ичиго удивленно разглядывал Тенсу, который изучал татами у себя под ногами с тем же упорством и сосредоточенностью, с какими обычно практиковался в кэндо. Губы сами собой растянулись в улыбку, мягкую и умильную, и Ичиго не смог удержаться, чтобы не подойти к мальчику и не потрепать его по темным волосам. Удивительно ведь: Тенса младше его на два года (ему всего семь), он тоньше телосложением, ниже на голову, но тем не менее он смог выполнить такой сложный и сильный удар и выбить меч из его рук. - Ты такой молодец, – похвалил его Ичиго. Тенса вздрогнул от прикосновения, оказавшегося неожиданно приятным и теплым и, не веря своим ушам, вскинул голову. Взгляд зацепился за дружелюбное лицо и сияющую на нем солнечную улыбку. Это была та самая, прежняя улыбка, но теперь она предназначалась ему одному. И не было больше нахмуренных бровей и посеревшего взора. Тенса и сам улыбнулся тогда – впервые за несколько месяцев – и, не помня себя от радости, обнял Ичиго так сильно, как только мог. И, как только ощутил ответное объятие, услышал веселый смех над ухом, он почувствовал себя самым счастливым человеком на Земле. С той тренировки мало что изменилось в жизни, зато она стала заметно светлее и ярче. Ичиго остался для Тенсы его персональным маленьким солнцем, для которого он старался стать сильнее, старался удивить его. И у него нередко получалось. С каждой новой улыбкой рыжего паренька он все больше раскрывался, верил в себя и совершенствовался, а Ичиго, видя его успехи, вдохновлялся и старался не отставать. Они начали ходить в школу и возвращаться домой вместе. Тогда же Тенсе пришлось познакомиться с младшим близнецом Куросаки, которого он сразу невзлюбил за его непрекращающиеся подколки и в одночасье прозвал его ехидной. Его общество не нравилось Тенсе, но пока рядом был Ичиго, он мог закрыть глаза даже на это. После занятий они устраивали совместные тренировки, которые стали продолжительней, потому что не только отвлекали от негативных мыслей, но и приносили не малую радость. К тому же у них появился зритель в лице Хичиго. Даже такая скучная и неприятная вещь, как домашнее задание, становилась увлекательной, стоило только троице обосноваться в чьей-нибудь комнате и по уши зарыться в учебниках и тетрадках. К сожалению, это не продлилось и двух лет. Это продолжалось ровно до тех пор, пока не случилась история, которая превратилась в еженочные кошмары и стала причиной возникновения бессонницы. Тенсе было девять лет. Он прекрасно во всех подробностях помнил увиденную сцену, после которой его семья перестала быть таковой. От этого мурашки бежали по коже: то, как отец смотрел на мать, то, как мать смотрела на отца, на Тенсу, ее шипение и тон, которым она говорила страшные слова, и ледяной голос отца, произносящий слово, уничтожившее даже малейшую надежду на то, что все еще можно исправить. О да, Тенса прекрасно это помнил. Помнил и то, что произошло дальше. Он помнил, как мать вышла из дома, а он стоял на лестнице, пытаясь придти в себя. Отец не двигался, а Тенса вздрогнул, когда услышал шум мотора с улицы, и сорвался с места. Он выбежал во двор и хотел уже позвать маму, попросить ее не уходить, но увидел в окне машины ее искаженное злостью лицо, ее глаза, полные ненависти, и не смог издать ни единого звука. Машина сорвалась с места и вскоре скрылась из вида. А Тенса стоял, не двигаясь и смотря туда, где она мелькнула в последний раз. В тот день небо было затянуто серыми тучами, ждущими подходящего момента, чтобы излить тонны воды на землю и окрасить в свой унылый цвет весь город. Серый… Ненавистный цвет, отныне и навсегда. В горле у Тенсы образовался ком, на глазах навернулись горячие слезы, но он из последних сил старался не заплакать. Вскоре начался ледяной дождь. В памяти и на сердце навсегда остался отпечаток холода, охватившего все вокруг, пробирающего до костей. Удушающий холод, серая пустота. Казалось, что в мире осталось лишь отчаянье… Но вдруг рядом возникло маленькое солнце – единственный яркий блик, каким-то чудом оказавшийся в этом сером океане – это просто Ичиго вышел из соседнего дома. По привычке нахмуренный, с большим зонтом в руках. Он коротко осмотрелся и тут же заметил Тенсу, стоящего с опущенной головой под ледяным дождем, да еще и босиком. Не задумываясь, он быстро подошел к нему, чтобы замерзший мальчик тоже оказался под зонтом и, немного поворчав по поводу того, что кое-кто одет не по погоде, спросил, что тут случилось. Тенса не смог ответить – слишком сильно давило в груди и сковывало горло, даже дышать было больно. Но через несколько секунд остатки выдержки улетучились, и обжигающие слезы покатились из серо-голубых глаз по бледным щекам, оставляя на них жгучие мокрые дорожки. Из груди вырвался единственный предательский всхлип. Тенса, не отдавая себе отчета в том, что делает, порывисто обнял Ичиго за талию и, уткнувшись лицом в его грудь, попросту расплакался. Беззвучно, потому что дышать было невероятно трудно. Куросаки оторопел и с минуту не мог понять, что ему делать, пока Тенса, практически заледеневший под дождем, сотрясался в рыданиях, доверчиво прижавшись к нему. Потом тихо вздохнул и крепко обнял мальчика свободной рукой, а второй поудобнее перехватил зонт, чтобы не позволить усиливающемуся дождю добраться до них двоих. Сколько прошло времени до того, как кожа Тенсы вновь стала теплой, до того, как слезы перестали душить его, до того, как затихли глухие удары капель по зонту… Кто бы сказал, кто бы напомнил... Но вот что не нуждалось в напоминании, так это ощущение невесомого теплого поцелуя и тихий, мягкий, но уверенный шепот в самое ухо: - Все хорошо. Я с тобой… … В один момент руки Тенсы ослабли, и синай с глухим стуком упал на татами. Сердце в груди начало вытворять какие-то невообразимые кульбиты, а кости будто размякли. Руки безвольно повисли вдоль туловища, голова склонилась, ноги начали слабеть, и вскоре Тенса упал на колени, рядом со свои мечем, едва успев упереться вялыми руками в пол, а по его щекам, как и тогда, потекли горячие слезы и, срываясь с подбородка, закапали на тыльную сторону ладоней. А Ичиго рядом не было... От осознания такого простого и очевидного факта Тенса утратил остатки самообладания. Тихий плач перерос в рыдания, а он ничего не мог с собой поделать. Что ему осталось, так это зажать рот ладонью, чтобы позорно не завыть в голос. Он даже не пытался успокоиться – знал, что не сможет... Да что там, тогда он перестал адекватно воспринимать реальность и совершенно не осознавал, что с ним происходит. Последнее, что Тенса помнил из того дня, это то, как он лег на пол, уткнувшись мокрым от слез лицом в сгиб локтя и подтянув колени к груди, будто пытаясь спрятаться от всего мира в том маленьком и неуютном пространстве, которым стало собственное тело. Так он тогда и заснул. Просто отключился. И на этот раз во сне ему привиделась не сцена с отцом и матерью – ему приснился рыжий нахмуренный мальчишка, вышедший к нему под дождь, невольно ставший свидетелем его слабости и той единственной соломинкой, за которую он ухватился в отчаянной попытке не утонуть в ненавистном сером цвете. Это его и спасло тогда. «Все хорошо. Я с тобой…» Проснувшись утром в своей кровати, куда его перенес отец, и чувствуя, что по щекам вновь катятся мелкие колючие слезинки, Тенса осознал всю трагичность своего положения. И трагичность эта заключалась в том, что между ним и солнечным мальчиком лежат сотни километров и несколько долгих, изменивших их обоих лет. И даже если они вдруг встретятся, вряд ли Ичиго обнимет его так же, как бывало в детстве, вряд ли повторит те спасительные слова, а о том, что поцелует, можно было и не мечтать. Но Тенса мечтал. И не просто мечтал – он желал этого, как задыхающийся желает вновь сделать вдох. Желал со всей страстностью, так сильно, что в некоторые моменты не мог думать ни о чем другом. Всякий раз, как ему снился Ичиго, он просыпался со слезами на глазах. Во сне слезы подступали в то самое мгновение, когда мальчик в воспоминании провожал взглядом стремительно удаляющуюся машину. Потом были слезы счастья, потому что Ичиго – хоть он всего лишь фантом из памяти – вновь обнимает его. Но как только сон заканчивался... Досада, тоска, разочарование, и снова слезы, горькие, безудержные. И так из ночи в ночь. Это больше было похоже на самоистязание, но иной жизни парень не знал и мог снова и снова переживать эту пытку, лишь бы еще раз на одно мгновение ощутить то теплое чувство, от которого сердце начинало биться чаще. Допив воду, Тенса тяжело вздохнул и провел ладонью по лицу. Он ужасно устал, и не только за прошедший день, но и за все года, проведенные вдали от дома, в который, кстати, ему предстояло вернуться в скором времени. А конкретно – завтра. О чем думал отец в момент принятия этого решения – загадка, которую Тенсе не хотелось ни понимать, ни разгадывать. С одной стороны ему не было охота возвращаться в дом, в котором распалась его семья, но с другой… Это в то же время и дом, по соседству с которым жил человек, ставший за последние три года, сам того не подозревая, чуть ли не смыслом его жизни. Он давно распрощался с мечтой и надеждой, что семья восстановится, и научился с этим жить. Это ушло в прошлое и осталось там. Но Ичиго… Он-то еще там, в неизвестном будущем. Неизвестность пугала Тенсу. Он знал наверняка, что рядом с Ичиго не сможет вечно сдерживаться и притворяться и обязательно сотворит какую-нибудь глупость. И он боялся, что будет отвергнут. Все-таки, на это было больше шансов, чем на то, что Кросаки примет его чувства и ответит взаимностью. Но чего действительно хотелось, так это вновь увидеть свое солнце, которое, пусть давно и недолго, но светило для него одного. Хотелось узнать, каким стал вечно нахмуренный мальчишка. Хотелось. Ведь прошло целых девять лет. Зангецу снова глянул в окно, невесело усмехнулся своему отражению и тряхнул головой, чтобы длинная темная челка упала на глаза. Вид самого себя навевал еще большую тоску. Он медленно поднялся и направился обратно в комнату, надеясь хоть немного поспать до того, как взойдет солнце. Всего лишь далекое и совершенно обычное солнце.