Красные стены в темной ночи

***

— Где он? — Я не знаю. — Где он, черт тебя еби, Юнги?! — голос срывается, а у самого Чонгука перед глазами туман. И не понятно, то ли это от волнения кружится голова и хочется упасть в обморок, то ли от слез, что застилают глаза белой поволокой. — Я обещал ему не говорить ничего в принципе… — Юнги. — Замолчи, и не перебивай меня, — впервые за время их знакомства повышает голос Мин. — Я обещал ему, что не стану говорить тебе о его беременности. О ребенке, которого он носит под сердцем. О твоем, блять, ребенке, Чонгук, — скалит зубы он, сводит брови и всем своим видом выказывает недовольство. — Но ты знаешь, и это потому, что я нарушил свое слово, потому что рассказал тебе о том, что он, почему-то, не хотел знать и сам. Но я ни черта не знаю о том, куда он мог деться, — выдыхает он мягко, присаживаясь на свое место, откидывая голову и прикрывая глаза. Где-то на задворках сознания он слышит, как громко хлопает дверь в кабинет, а удаляющиеся шаги на лестнице звучат все также громко и грузно, затихая секундами позднее.

***

Он не помнит, когда именно все это закрутилось, а жизнь в высшем свете стала для него первостепенной. Одно знает точно, когда из жизни ушел папа-омега, что-то в их семье надломилось и дало трещину. Отец, суровые нравы которого еще хоть как-то сглаживал при жизни папа, и вовсе забыл о сыне, поздравляя его с редкими праздниками подарками или крупной суммой денег, отписывая ему чеки и не интересуясь делами подрастающего сына. Тогда Чонгуку это казалось замечательным. Всю свою подростковую жизнь он был предназначен сам себе, делал, что хотел, не пресекая определенных, установленных отцом границ, и радовался шелестящим купюрам, которые тратил в свое удовольствие. Когда на свои восемнадцать он заявил отцу, что хочет открыть бордель, тот впервые ударил его по лицу. Тогда Чонгук поставил это заведение на ноги самостоятельно. И неплохо справлялся, пока не заприметил там, среди клиентов, фигуру своего отца, и ударил по лицу в тот день именно Чонгук своего отца. А еще через месяц после этого отец заявил, что нашел Гуку омегу, которого тот вынужден будет взять в мужья. И это не обсуждалось — потому что старший альфа уже давно все решил, а Чонгука это особо и не волновало — муж под боком должен был стать и опорой, и поддержкой, а еще домохозяйкой, кухаркой и личной шлюхой — чтобы муж не бегал налево. А потом появился Тэхен, и сердце Чонгука рухнуло вниз, а об омеге, которого придется брать в мужья, никто уже и не вспоминал. Чонгук и сам пропустил момент, когда Тэхен стал появляться в его снах, а желание просто подержать этого омегу за руку затмевало желание вытрахать из него всю блядскую натуру. Чонгук знал его — Ким Тэхен. 16 лет. Сын некогда крупного предпринимателя, который разорился из-за утех со своим секретарем. Чонгук знал все о его семье, о его родителях, и даже более старшем поколении. Оставалось узнать лишь малость — узнать самого Ким Тэхена. Тот оказался не по годам умным и смышленым, приспособленным к жизни и даже больше. Тот оказался красив и по-своему обворожителен, прекрасен. Его движения пленили Чонгука, а стоны, что наполняли их комнату, Чонгук был готов слушать вечно. Как, в принципе и любую речь, лишь бы она была произнесена голосом Тэхена. Его Тэхена. Этот факт он понял почти сразу, на пятый раз, когда они плескались в ванной. А в их последнюю ночь, в гон альфы, тот понял не менее важную вещь — Тэхен был тем, кто мог его выдержать, не зависимо от ситуации. Наверное, приползи он к нему на коленях, умирая, Тэхен бы все равно не позволил ему умереть.

***

— Только кто кого добил? — спрашивает он сам у себя уже в пятый раз, не отрывая глаз от ночного неба. Почему-то отлично думается лишь ночью, в непроглядной темноте, озаряемой лишь светом фонарей и редкими звездами, которые сегодня закрывают тучи. Нет ничего мучительнее, чем понимать, что где-то там, на улицах этого города, так же бродит твоя пара, не находя покоя. — Чонгук? Ты будешь спать? Голос Мина сейчас кажется ужасно раздражающим, но Гук оборачивается, бросая взгляд на омегу. Тот кутается в одеяло, смотрит на него растерянно, неловко и отступает назад. Тэхен всегда был его, смотрел растерянно, побито временами, но в каждом таком взгляде была вселенская любовь, которую он мог обрушить на Чонгука, щелкни тот пальцами и попроси тепла. Глаза Мино — пусты и холодны, для того этот брак тоже не больше чем выгодная сделка. Тэхен навсегда его истинная пара. А семья, она может быть и без любви, по-расчету.

***

Тэхен мягко сжимает плечи Бэкхена, утыкается носом в грудь Чанеля, и откидывается спиной в объятия Чимина. Сказать о том, что он теперь омега в положении оказалось пиздецки сложно, невыносимо мучительно, и больше всего Тэхен боялся увидеть разочарованный взгляд Бена, ненавидящий — Чанеля и, наверное, потерянный — Чимина. Он долго решается перед этим, стоит на пороге, прислонившись головой к двери, пока та не открывается, а сам он с грохотом не вваливается в квартиру, падая практически в руки Чанеля. — Я беременный. И я узнал об этом чертовых три часа назад. И я пиздец, как не хочу, чтобы вы теперь отвернулись от меня. Потому что я… Я… Я беременный… — Тэхен тараторит очень быстро, и из всего этого следует лишь одно — он очень боится. И очень волнуется. Или и то, и то вместе взятое. — Глупый, — лишь смеется Чанель, — мы заметили это еще три дня назад. И тогда Тэхен лишь улыбается, расслабляясь и позволяя себя обнять. Чонгук навсегда его истинная пара. А семья, она может быть и по любви, состоять лишь из двух человек.