Серый

Когда Аллен Уолкер снимает маску, ему кажется, что серый скрадывает краски. Выбивает из предметов, из поверхностей; просто берёт — и высушивает небо, стирает горизонт. И даже звуки становятся глуше, будто их кто-то пережёвывает. Голоса — сумбур. Гул — цикличность. Аллен Уолкер закрывает глаза. Его действительность выжженная. В ней толпятся тени, и шум от них походит на вороньи розни — у Аллена болит голова. Он лишь дотронется до неё, сожмёт руками, и сквозь пальцы — такие же бесцветные — скользнут седые волосы. Его зрачки тонут в жидкой платине. В этом-его-настоящем серый вкрапляется в плоскости, ложится на одежду, как пепел от сгоревших картин — на траву; он живёт в квадратах окон, в водяной глади, в разводах на зеркалах. В шраме, просекающем серое-серое лицо. Аллен Уолкер закрывает глаза, и тогда синее море звонко разбивается о камни. Сыплет хрусталь на его ладони. Почти ведёт холодом по устам. У шутов высохший красный лежит на ртах, у них выбелена кожа; у шутов лица — полотна, смазанные пятнами. Паяц не боится улыбаться — он растягивает губы так, что болят щёки. Паяц плачет, когда кисть рисует под ресницами слёзы, и радостно хлопает в ладоши (потные, холодные, грубые), когда пытается казаться восторженным (лживым, печальным, злым). Паяц — тонна грима, сковывающая железом, и сотня человек в одном. Аллен Уолкер знает: этот смеющийся рот ему не принадлежит. Аллен Уолкер смеётся громче. Аллен Уолкер снимает маску, и губы его застывают, тускнеют. Сереют. И смех встаёт куда-то поперёк глотки. Шут купается в краске, которая дурно пахнет, сковырни лишь ногтем — и осыплется наземь; шут купается в краске снова и снова, теряется в своих-чужих личинах, но чувствует, что дышит. И воздух этот — не свинцово-серый. Аллен Уолкер снимает маску, серебряные кресты вокруг мерно позвякивают, а комканые тучи собираются над головой и проглатывают свет. Аллен Уолкер закрывает глаза. Блёклые птицы рыдают по-человечески.