Серый

Чистая Сила несёт в себе так много острых граней, что Линали режет о них пальцы. У Чистой Силы металлический привкус и твёрдые и горячие поверхности; она рвёт кожу и выскальзывает прямо из вен, растёт и будто бы дышит в лицо, склоняясь. Линали задерживает в себе воздух каждый раз, когда та распахивает свои огромные крылья. Чистая Сила делит с Линали всё: тело, кровь, эмоции и — она жмурится каждый раз, когда думает об этом — душу. Чистая Сила — иногда от неё, инородной и до зубовного скрежета привычной, всё внутри кажется чужим. Если бы Чистая Сила умела разговаривать, Линали затянула бы на шее удавку. Линали смотрит на свои незаживающие стигматы, на грязные бинты, отброшенные на пол, и губы её подрагивают. Она почти не чувствует боли в местах разреза. Она почти не чувствует этих-чьих-то-глаз, смотрящих со дна — и через её собственные зрачки. Ей говорили, что ощущения — они из головы. Что гематомы не ноют под формой, когда гарь от чёрной земли забирается прямо в лёгкие, когда мир становится герметичным, сужается, а огонь опаляет лишь вполсилы (твой собственный, ненастоящий — куда больше). Ей говорили: тебе нужно только вспомнить, спустить боль с метафорической привязи — и та вернётся. Вернётся и распустится в тебе вместе с ночью, пролезающей через окно. Почти всегда она приходит, когда выгорает небо и птицы замолкают, словно убитые. Тогда Линали начинает чувствовать — она здесь не одна. Чистая Сила — врождённое клеймо, метка Бога, которого она ненавидит и которого втайне молит о милости. Она хочет зажать себе рот, но падает на колени пред взором икон; она хочет сказать, как презирает, но просит, просит, просит задушено. Так, как не просила никогда. Чистая Сила остаётся молчаливой, как этот их Господь Бог, но защищает обеих. Чистая Сила не умеет разговаривать, но умеет слушать. Экзорцисты — люди лишь наполовину. Линали не знает, каково это — существовать как человек; Линали знает лишь, что она псина Ватикана с ошейником из собственной крови, что трупы пахнут тошнотворно-сладковато, что рука Ноя способна разорвать её глотку, а дети с звёздами на коже — её систематическая гибель. Её бич, рассекающий плоть циклично, со вкусом. И тогда Линали замечает: Чистая Сила тоже плачет — прямо в её, Линали, ногах. Она — смесь белого с чёрным. Истинной святости и абсолютного порока. Она губительна и спасительна настолько, что Линали вдруг спрашивает себя: если у утопающего отнять опору, как быстро он научится плавать? Она улыбается коротко и устало, протягивает ладонь и касается алой плоти саднящими от порезов пальцами. Грани сглаживаются, становятся мягче. И если у Чистой Силы есть лицо, то Линали знает, кому оно принадлежит.