Capre Noctem

Я знаю мир — его судить легко нам,
 Ведь всем до совершенства далеко,
 Я знаю, как молчат перед законом,
 И знаю, как порой молчит закон. 
Я знаю, как за хвост ловить удачу,
 Всех растолкав и каждому грубя, 
Я знаю — только так, а не иначе. Я знаю все, но только не себя.

***

      Если бы я написал свою автобиографию, то она бы называлась просто и не красноречиво: «Пиздец». Такая мысль ко мне наведалась тогда, когда я молчаливо сидел у родителей дома, покуривая с отцом пачку Sobrabie и запивая привычный сигаретный дым, которым напрочь была пропитана самая нелюбимая матерью часть дома — оружейная. Тут всегда воняло табачным дымом, горячим маслом и дорогим алкоголем, с которым мать просто так смериться никак не могла. Со всем своим уважением к жене, папа сделал вытяжку, но даже это не спасало Персидский ковер и картину неизвестного импрессиониста, которую я, после покупки, сразу же назвал «отвратной».       — Деньги есть? — первый нарушил тишину отец успокаивающим акцентом самого настоящего провинциала, который спустя 10 лет и не думал притупляться. Будучи 50-летним мужчиной, он ни капли не изменился. Все такой же энергичный, эксцентричный и весьма властный мужчина, в рацион которого входили три чашки кофе, пачка сигарет и молоденькая любовница. Приправьте все это соусом из заебов на работе и вуаля — Анатолий Викторович. Откуда я знаю о любовнице? Та потому что эта шлюха приставала ко мне в баре со словами «так похож на отца», хотя между нами нет никакого сходства. Морщинки в уголках глаз и губ искажают бывшее молодое лицо, хоть он и пробовал молодиться модной щетиной.       — Я сам зарабатываю, хватает, — ответил я отрывистей, едва слышно. Меня всегда напрягали все эти разговоры про деньги. Я никому ничего не обязан. Есть бабло — хорошо. Нет — заработаю. Я знал, что мой прокуренный голос разочаровывал отца. Не таким он хотел видеть своего сына в будущем, но, вспоминая себя в его годы, благодарит Господа и Деву Марию, за мою честность и откровенность. Мать рассказывала о его выходках в молодости. Наверно, только я заметил, как быстро отдалился, но в то же время стал еще родней. «Ты говоришь мне все — я делаю для тебя все». Конечно, отец, говорю тебе все.       — Ну хорошо, — он прокручивает окурок в пепельнице и зевает. — Не убейся там, — он похлопал меня по плечу, переводя взгляд на охотничьи ружья. «Не убейся». Сколько себя знаю, столько эта фраза и существует для моего восприятия. — Скоро придет мама, точно не хочешь дождаться ее? У нее в планах шарлотка, — спросил отец осторожно. Он знал, что мама всегда была против того, чем я занимаюсь. Ей не нравится компания, не нравится окружение и вообще моя работа, но она все также безгранично любит меня, как и я ее. Каким бы раздолбаем я не был, и как сильно бы я ее не бесил, я всегда находил путь домой.       — Мы снова начнем спорить, а я не хочу, чтобы она снова пила мелатонин перед сном. Мне хватило того случая, когда Даня пришел ко мне в клуб. Мне было, что послушать, — я ухмыляюсь, вспоминая о брате. С ума сойти просто. Уже прошло 3 года, а она все равно вспоминает этот случай, как один из 7 грехов. Да, он еле мог тогда ходить, и я его не защитил, но я и не должен был. Я люблю Даню, но каждый учится на ошибках. Зато после этого он не будет лезть к ненужным людям, да и он сам в состоянии дать отпор, будучи трезвым. Он же не знает, что потом, ровно ‪‪через 2 дня‬‬, они валялись на заднем дворе ресторана и стонали от боли. Лично меня никто не спасал и никто защищал. Тем более, я не его телохранитель.       — Ох, Господи, да правильно, что наваляли этому дураку. Мама просто слишком сюскается с ним, ты же знаешь, — сказал отец, приобняв меня за плечи. Мы вышли в сторону кухни, что Тетя Зина делала чебуреки из говядины, так как сегодня в квартире ее любимый мальчик — я. — А вообще, сына, всегда стой на стороне своего брата. Всегда. Нет никого тебе дороже него. Да, ты вспыльчив, он консервативен, но вы ведь росли вместе. Не ссорься с Даней. Он же должен уже приехать с минуты на минуту, — отец смотрит на меня своими глазами и я сдаюсь. Только не этот взгляд, только не он. Иногда мне казалось, что отец считал меня старшим, а не Даньку, которому тогда было 6 лет, когда в его жизни появился приставучий младший брат — я.       — Я его четыре месяца не видел, да и мне нужно бежать. Мы даже не созванивались с ним. В общем, пап, я, может, на следующей неделе зайду. Если хочешь, подходи завтра в клуб, — сказал я, и заметил, как сильно расстроился папа.       — С красным? — спрашивает он. И я быстро отвечаю, опустив голову:       — С красным, — на этих словах я вышел из квартиры, шагая в сторону пожарной лестницы, но на двери нашел лишь табличку с надписью: «Тех. работы».
 Семеня у лифта, я раздумываю над слова папы. Данька знает то обо мне то, что маме и папе знать совсем необязательно. Не было такого дня, когда бы я усомнился в своем родном брате или же каким-то образом разочаровался в нем и его умениях держать тайну. Нет. Единственное, что меня в нем разочаровывало, так это чрезмерное количество геля для волос. Даниил — 30-летний адвокат, который обожает быстрые мотоциклы, и все свои выходные проводит на гонках, где, возможно, и сам участвует, но об этом никто почти не знает. Он с детства знал, чего достигнет. Поступил на юридический в Вене, закончил с отличием и вот он. Почти самый лучший современный адвокат в Москве. Оправдывали ли виновных по его инициативе? Оправдывали. Именно поэтому у него денег больше, чем у меня с родителями вместе взятых. Но не смотря на это, он оставался таким же бесшабашным пацаном, каким был в детстве. Такого брата я никогда бы не хотел потерять. Он действительно самый родной человек в моей жизни. Я и не заметил, как какой-то упырь самодовольно улыбается и пялился на меня, словно он король этого гребанного мира. Аж кулак зачесался пробить ему по лицу пару кроссов с правой, но вместо этого я отвечаю на его братские объятия и громко смеюсь на весь коридор.       — Дружище, — сказал он. Это было первое слово после 4-месячного перерыва.       — Даня, — ответил я. Да, я умел подбирать уменьшительно-ласкательные. Он очень изменился. Непривычная белая футболка с обезьяной в очках, болотные шорты и вьетнамки. Будто он не в командировку ездил, а на отдых. Но последнее, что мне бросается в глаза — забитые рукава. Я смеюсь ещё громче и оттягиваю белую футболку, чтобы посмотреть начало тату. В общем, это было произведением искусства. Я- человек, который 12 часов набивал себе орла на груди, каждые тридцать минут выходил покурить, уже чувствовал неприятные покалывания на своих руках. Дело в том, что у меня была в планах забивка, но даже я, отбитый на всю голову, не думал набивать себе рукава. Мой брат — один из самых известных адвокатов Москвы, получающий баснословные деньги за дело, только что расписал себе руки, будто бы его клеймили.       — Ты что, совсем? — спросил я, наплевав на простые правила приличия и обычное предложение, начинающиеся с «как сам?». Да мне похуй, как он сам, мне не похуй, как он за 4 месяца всю эту красоту себе нахерачил. Правую руку я не рассматривал, так как больше меня волновала левая. К яблоку тянулся японский карп, но его утаскивало водопадом, и он все никак не мог прикоснуться к заветному плоду. Помимо него, по плечу плавали несколько других рыбин, которым было не до того яблока, а уже у кисти, я заметил набитый нео-традишинл якорь, канат от которого ведет вверх, прямиком к яблоку. Господь, милостивый!       — Я тоже рад тебя видеть, брат, — он улыбается и снова обнимает меня, словно и не было этой неловкой паузы, когда я, 26-летний мужик, рассматривал это произведение искусства, словно пацан. Я смеюсь с ним в унисон, и он понимает, что я жду ответов. — Грех было не набить в Нью-Йорке тату. Тем более, мне же нужно было партак перекрыть, — он улыбается мне и оглядывает тату. Было видно, что он тоже не привык к тату, стало быть, они у него с месяц. Я когда орла набил, рассматривал каждый вечер его перед зеркалом.       — Так у тебя же маленький клеверный лист на плече был, — я ухмыляюсь, глядя на то место, где раньше был эта маленькая тату, которую наш Даня на последние деньги набил у друга в 16 лет.       — Я не удержался. Мастер слишком был хорош, — Даня усмехается и сразу же меняется в лице: — Я знаю, что у тебя дела, все такое, но клуб может и подождать. Твой старший брат вернулся, засранец, самое время вернуться в отцовский дом и наесться маминой шарлотки. Тем более, я хочу попробовать чебуреки, которые Тетя Зина приготовила специально для тебя. Я всегда любил их первый есть, — он ухмыляется и, приобняв за плечи, ведет обратно. Мы с Данькой были совсем разные: он был чуть ниже меня и по телосложению суше, но его вытянутое лицо будто добавляло ему пару сантиметров. Не то, что мои грубые острые скулы, которые попусту грузили меня вниз. Даже волосы были разные. Что у меня почти черные, то у него более русые. Тетя всегда говорила мне о разных наших судьбах, но, Господи, когда я её слушал?       — Ты всегда так делал, чтобы досадить, — я улыбаюсь. — Рассказывай уже, как США? Все так же лучше России?       — Закрой свой рот, — смеется брат, и я впервые ощущаю спокойствие.

***

      Тумановы жили не так хорошо, как может показаться. У каждого из них невероятно тяжёлая судьба. Чего только история госпожи Тумановой стоит, которая работала на китобойное в Мурманске и воровала мясо, чтобы прокормить своих родителей, сестру и больного брата. Не закончивший Краснодарскую школу инженер Толик, которого только через 25 лет будут называть господин Туманов, едва просыпался с утра. Они встретились в Москве, когда обоим давно стукнуло 20. Невероятно красивая Нина была оценена не справедливо, а посему и не следила за собой совсем. Имея лишний вес, розовые щёки, но узкую талию, она понравилась Анатолию. Почему дороги пересеклись в Москве? Что ж, это было не запланировано. Нина приехала хоронить свою нелюбимую тетку, а Толик с друзьями поехал на отдых. 2 дня в плацкарте отдыхом назвать нельзя, но Воробьёвы горы и мавзолей, для такого коммуниста, того стоили. Тогда Туманов влюбился по уши в Нину, но расстояние его огорчало. Как же они встретились снова? Этот гениальный человек за 5 дней их общения определился и сделал предложение Нине. И знаете что самое интересное? Она без раздумий сказала «да».       — Что ж я так люблю тебя? — сказал он ей, когда на свет появился первый сын. Сразу же назвали Даней, так, как просил дед. Не солгу, если скажу, что Даня был уникумом. Его способности, мотивация и стержень были сильнее, чем у отца. Он шёл к цели, мог вести за собой. Даниил. Даней его назвать очень трудно. Казалось, он родился взрослым. Его родители любили донельзя, но это не сказывалось на ребёнке.       — Я хочу быть адвокатом, — сказал 14-летний мальчик, когда увидел несправедливость в местом суде, где было открытое заседание. Мать восприняла это серьёзно и сказала «принесёшь 5-ку» в году по «знание закона», найму тебе репетитора». И он принёс. В 9-м классе он занял второе место на всероссийской олимпиаде и его там заметил представитель Венского университета, который был вдохновлён тестовой работой с двумя ошибками. Он связался с матерью и предложил обучение в Австрии после 11-го класса, если будет такой же запал в его глазах. Представитель оставил номер, попрощался и пожал руку Даниилу, пожелав удачи. Запал не угас, а ещё больше разгорелся. Было ощущение, что он хотел бороться с несправедливостью и помогать людям. Он был таким гуманистом. Даня выучил немецкий в течении трёх лет, но говорил на нем весьма и весьма посредственно, что и было главной проблемой для поступления. И так бы остался Даниил дома под присмотром родителей, если бы не его младший брат — Лешка.       — У нас нет денег для ещё одного рта! — громко восклицал отец.       — А ты найди! — отвечала ему жена.       Лёша не был желанным ребёнком. Нина и Толя его даже не планировали, так как едва прокармливали старшего сына и отправили деньги в Мурманск. Но все произошло из-за той самой автомобильной катастрофы, где погибло 8 человек, и соседи Тумановых были в их числе. Бедный, четырёхлетний Лешка остался один в этом мире. Я даже предскажу его участь — детский дом номер 7. У него не было дедушек и бабушек, не было теть и дядь. Он жил с любящими родителями, которые 7 лет не могли иметь детей и к ним снизошёл ангелочек Лёша. В этого малыша невозможно было не влюбится. Его глубокие глаза, пухлые губы и высокий голосок заставляли взглянуть на все по-другому. Именно Нина Туманова влюбилась по уши в этого ребёнка, поэтому и настояла на его усыновлении. Даня сразу же принял малыша, потому что довольно часто можно было найти их играющихся во дворе, не мудрено, что они как братья. Единственное, что их отличало — характер. Несносный, вечно в ссадинах и царапинах, коренастый брюнет приходил поздно домой, не умываясь падая спать. Мать переживала, но знала, что его уже никак не изменить. Казалось, что он таким родился и, к сожалению, таким и умрет.

***

      Я думал тогда о нем. Я знал, что ему сложно жить на мои деньги, ведь он считает, что они грязные. По-другому в этом городе никак. Долгорукий сейчас, наверно, в гробу вертится, глядя на сумасшедший доход Москвы. Лешка был больше, чем брат. Лёша — моя опора. Я всегда хочу ему всего самого лучшего, но тут я сдержаться просто не мог. Я знал зачем этой девчонке деньги. Прекрасно знал. Знал про мать, но вспомнив её испуганные глазки в ресторане, остановится уже не мог. Именно я настоял на этом эксперименте. Но я и не думал, что Лёша так из-за этого померкнет. Получается… он любит её? Черт возьми, он её любит! Чертов Туманов! Я думал он никогда никого не полюбит, а работа станет ему женой, бойцовский клуб, который он поднял в нуля — ребенком. Какой же я после этого друг и брат? И что стало на пути? Баба.       — Леш, сядь, — сказал я суровее, глядя на брата. В его квартире было грязно и воняло неотесанным мужиком. Запах не самых дорогих сигарет, немытая посуда, испорченная еда на вывоз. Как он до этого докатился?       — Дань, давай не сейчас, — он отмахнулся, выпивая по полудню. Даже кака-то не по — христиански. На нем старая, порванная футболка, спортивные шорты и чёрные носки. Щетина и сальные волосы вызывают у меня отвращение, но я терплю.       — Насчёт Елизаветы, — я знал, что это подействует, и не ошибся. Брат медленно повернулся ко мне, сузив свои глаза и, не позволив обматерить себя, я перебил его: — Эти деньги ей нужны были на операцию матери, которая умирала от рака почки. Мы облажались, друг, — я сажусь рядом с ним и тяжело вздыхаю. Я специально упомянул местоимение мы, так как это и его вина тоже. Как и подозревал, это сильно на него подействовало. Его лицо искажается в эмоциях. Он действительно не понимает, что происходит.       — Ты знал? — говорит он шёпотом, роняя бутылку. Мы не обращаем на это внимание, а продолжаем сохранять зрительный контакт. Уже чувствую неприятное сужение на правой щеке, которое брат оставит мне в скором будущем.       — Знал. Прости меня, — я был уверен, что он сломает мне челюсть. Зная его удар, он бы меня переломал за 15 секунд. Он будет вне себя.       — Даня, — говорит он на выдохе и берет свою тяжелую голову в ладони. — Я такой идиот, — он покачивает и тяжело вздыхает. — Скажи своим, чтоб заказали мне самый большой букет из пионов в их жизни, мне срочно нужно увидеть её. 101, сегодня же, — он вскакивает и очень неприлично высказывается, когда его ступня оказывается в пролитом виски.       — Скорее 100, Лёш. Её мать умерла вчера утром, — говорю я это уж слишком тихо. И он застывает.       — Бедная моя девочка, — он покачивает головой. — Дань, иди домой. Мне будет легче самому, — говорит и отворачивается от меня, тяжело вздыхая.       После недолгой паузы я нарушаю тишину:       — Кладбище жертвам 9-го января, Питер. В 10 часов похороны. Номер я тебе там снял, цветы на завтра заказал. Сегодня в 8 вылет, скинул билеты тебе на почту, — я сглатываю. — Ты уже взрослый мальчик. Сам знаешь, что делать, — я выхожу из его квартиры и слышу, как виски разбивается об стену. Он знает. Он все знает.