Сердце Астории

Астория исчезла из поля зрения, меня ослепило, в груди в очередной раз на секунду вспыхнула боль. Я опять оказалась абсолютно потерянной в пространстве и во времени. Как бесконечный аттракцион, черт возьми! Сердце билось быстро, гулко, и на каждый удар тело реагировало мелкой дрожью. Но сердце билось. Я с трудом сглотнула, опасаясь пошевелиться, очнуться или не очнуться. В попытке прислушаться к собственным ощущениям я только поняла, что замерзла, хотя, похоже, лежала под толстым одеялом. Как назло, не слышно было ни голосов, ни шуршания – ничего. Чудовищная тишина как будто призывала меня проявить смелость и открыть уже глаза, а не трусливо ожидать, пока снова появится Гринграсс, посмеется, поприветствует меня на том свете. Мерлин, а ведь правда – моя смерть может и не стать тем, что наконец разлучит нас с Асторией. Я напрягла слух, когда где-то вдалеке послышались шаги. Пришлось даже задержать дыхание. Шум стих, и я почувствовала, что это одновременно огорчило меня и напугало. Кто бы ты ни был, скажи что-нибудь! Однако он ушел. Мне стало по-настоящему страшно, но... у этого страха как будто был другой привкус – в отличие от того, что заставляла меня чувствовать Астория во снах. Привкус горькой реальности. Скрипнула дверь, и я вздрогнула. Замерли. Наверное, внимательно всматривались в меня, а потом продолжили путь, все еще оставаясь где-то поблизости. – Вы выглядите несколько живее с нашей последней встречи, мисс Грейнджер, – произнесли неуверенно. Тот, кто стоял надо мной, все-таки сомневался, что я его слышу. «Кто это? Кто, кто, кто...» – истерически соображала я. «О Мерлин!» Я все еще чувствовала на себе взгляд. И именно в этот момент желание открыть глаза одержало абсолютную победу над страхом. Я думала, что, стоит поднять веки, меня болезненно ослепят солнечные лучи, но вокруг оказалась темнота вперемешку с бледно-серебряным светом луны. – А когда была наша последняя встреча, мистер Купер? Его пальцы с пробиркой застыли. Рассмотреть лицо целителя было непросто, но словно сквозь темноту пробралась широкая улыбка, и по палате, моей старой знакомой, разнесся счастливый смех. – Пациент очнулся! Что-то случилось со мной. Изнутри вырывался ответный смех, и оба они звучали громко, в унисон, но я не заметила, как смешки стали сменяться всхлипами, как потекли по щекам быстрые соленые слезы. Поначалу и не обратила внимания на то, что Купер оставил тумбочку с зельями и сел на кровать. Он обнял меня за плечи, принялся укачивать, как младенца, кажется, даже шепча что-то успокаивающее, а я плакала и подвывала, уткнувшись в ворот его лимонной мантии, забываясь, отчаянно нуждаясь в том, чтобы выпустить из себя всю эту дикую бурю. – Ну-ну, девочка моя, – приговаривал Купер, а я только рвано дышала в ответ. – Я так рад... Должно быть, прошла не одна минута, потому что даже справившись с истерикой, я продолжала сидеть в надежных руках целителя, а тот все еще слегка покачивался и поглаживал мои волосы. Он взмахнул палочкой, и в палате зажглись многочисленные свечи. – Спасибо, – приглушенно сказала я. – Наша последняя встреча была пять часов назад, Гермиона, – запоздало отвечал Купер. – Когда я заходил на вечерний осмотр. Он немного помолчал. Я медленно выбралась из объятий, а целитель продолжил: – Три дня в коме, Гермиона. Я думал, на этот раз точно больше не поговорю с вами. Я посмотрела на него. Вокруг глаз рассыпалась сеточка тонких морщинок, хотя раньше он мне казался совсем еще молодым. На губах не наблюдалось той отторгающей приторной улыбки, которая с первого дня нашего с Купером знакомства почти раздражала. И сложно было понять, изменения ли затронули целителя, или просто я стала ощущать его и все остальное по-другому. Купер хотел сказать что-то еще, но вдруг обеспокоенно нахмурился: – Вам, наверное, все-таки нужно поспать. Он поднял палочку, чтобы потушить свечи, но я поспешила остановить его. – Пожалуйста, только не спать. – Вы боитесь? Это было важно. Купер хотел понять меня, вылезшую из комы во второй раз, разобраться, потому что у него появились подозрения: в этот раз он столкнулся с другой Гермионой Грейнджер, той, которой я была до попавшего в меня заклинания, до войны, до Астории. Но сама я вдруг почувствовала себя чужой в собственной шкуре. И попытки найти ответ на заданный целителем вопрос не увенчались успехом. В голове царил густой туман – стоило окунуться в него, как от избытка противоборствующих чувств и бешеных мыслей ускорялся пульс. – Гермиона, – позвал Купер, мягко похлопав меня по руке, – я только что заварил чай. Хотите? И я радостно закивала, благодарная ему за эту чудесную идею. – С сахаром и лимоном, пожалуйста. Купер по-доброму усмехнулся.

* * *

Говорить о детстве Купера и новых реформах колдомедицины с чашкой горячего чая в руках, конечно, было легко и приятно. Но спустя какое-то время начало светать, и целитель, выдержав паузу, просто не мог не попробовать снова. – Как вы себя чувствуете, Гермиона? Я аккуратно сложила вчетверо фантик от конфеты и положила его на край тумбочки. – Знаете, как будто надо мной проводят эксперименты. Сначала отключили на несколько месяцев, а теперь вот включили, и… Такое ощущение, что там что-то заклинило. Не знаю. Мне как-то нехорошо. Купер внимательно выслушал. – Вам нужно время. – Наверное, – кивнула я. – И это, пожалуй, будет не лучшее время в моей жизни. Чувство тревоги, беспокойство никак не желали выпускать меня из своих острых клешней. Немая радость возвращения к нормальной жизни заглушалась ими; от всего самого неприятного, что может почувствовать человек, и просто от усталости снова захотелось плакать. Купер укрыл одеялом мои ноги и взглянул на часы. – Скоро должны прийти ваши друзья. Я вдруг ощутила, как беззащитная радость при мысли об этих людях стала чуть сильнее. – Как они? – Ходят сюда как на работу, – улыбнулся Купер. – Хоть бы раз, хотя бы на минуту опоздали. Нет! Да ещё попробуй не пусти. Я усмехнулась. Что-то внутри меня запорхало, и от этого стало теплее. – Они, на самом деле, чуть с ума не сошли, Гермиона, – неожиданно серьезно добавил целитель. Сердце екнуло. – Если честно, это была первая ночь, когда мне удалось выгнать отсюда мистера Уизли. Надеюсь, вы не сильно разозлитесь на меня за это. – Вы все правильно сделали, – я попыталась улыбнуться. Но тревога и беспокойство, хищно клацая зубами, снова сжали свои горячие клешни. Еще рано. Я не готова была думать о Роне и том, что наговорила ему. – Вам нужно идти? – спросила я Купера. – Кажется, время утреннего обхода. Он нахмурился. – У меня еще два пациента на грани жизни и смерти. И за них я тоже сильно переживаю. – Желаю им скорейшего выздоровления. Идите, мистер Купер. Он доделал зелье и дал мне его выпить с обещанием спокойного часового сна. Когда целитель ушел, я завернулась в одеяло и торопливо закрыла глаза. Теперь сон казался действительно необходимым – хотя бы потому, что нужно было спрятаться от мыслей, стремительно трезвеющих, пугающих возможной темной глубиной. Вся я была еще слишком хрупка и могла сломаться от малейшей эмоциональной волны. Он оказался так приятен и почему-то привычен – этот сладкий сон без сновидений.

* * *

– Я не знаю, что может ее остановить. Она даже слышать не хочет о том, чтобы кто-то из ее детей переезжал из Норы. Когда они с Джинни разругались в пух и прах, та ушла к тебе на площадь Гриммо, и с тех пор мама так часто плакала. Потом уже пришли к общему решению по поводу этого дома от Министерства, – Рон немного помолчал. – Заявление Джорджа вообще чуть не свело ее с ума. Серьезно, папа уже не знает, на каком языке ей объяснять, что от новых комнат Нора просто развалится пополам. – Черт, миссис Уизли, наверное, злится на меня из-за Джинни, – испугался Гарри. Рон хохотнул. – Совсем немного. Я лежала с закрытыми глазами и с удовольствием вслушивалась в тихие родные голоса. Проснувшись буквально пару минут назад, я поняла, что все в порядке. Вот так, просто. Когда они рядом, все хорошо. Мне захотелось посмотреть на них, и я совсем чуть-чуть, надеясь остаться незамеченной, приподняла веки. – У нашей подруги ни стыда ни совести, – произнес Гарри, и я затаила дыхание. – Мы тут ее сторожим, себя не жалея, а она, даже очнувшись, притворяется, что спит. Я не смогла сдержать улыбки и смущенно взглянула на них из-под ресниц. – Привет, ребята. Они просто смотрели на меня, такие радостные, что в который раз защипало в глазах. А потом обнимали до боли крепко и полушутливо ругали за эти выходки со второй комой. – Я бы засудил ее, Гермиона, – говорил затем Гарри серьезно. – Пробудь ты еще хоть пару дней без сознания, я бы посадил эту Дэймон в Азкабан. – Хотела бы я посмотреть, каков будет состав преступления, – отвечала я, пока Рон грел мои руки в своих. – Все хорошо, Гарри. По крайней мере, должно быть, и мы все сделали правильно. Расспросы о моем состоянии я пресекла на корню. При первом же упоминании об Астории последний сон-видение тут же пронесся перед глазами, даже шуршание игрового шарика на секунду забрался в уши. Но я остановила это. – Я, наверное, пойду, – сказал Гарри спустя почти час, замечая, что Рон сидит рядом со мной, все время старается лишний раз улыбнуться и прикоснуться. – Зайду позже, хорошо? Да и Джинни сегодня обязательно заглянет. Вообще, думаю, тебя скоро выпишут. Я кивнула ему. – Гермиона… можно я приду вечером? – спросил Рон, вставая. Гарри удивленно на него взглянул, но ничего не сказал. – Конечно, – ответила я. Там, за дверью, Гарри, наверное, выпытывал у Рона, почему тот не остался. Но я была как никогда ему благодарна. Эти паузы, вкрапления одиночества во вроде бы привычную, но все равно немного чужую жизнь оказались бесконечно ценны. И Рон стал одним из немногих, кто это почувствовал.

* * *

– Мисс Грейнджер, почему это мы разгуливаем? Я обернулась на притворно грозный голос Купера, торопливо шагающего по коридору. – Может, вам чем-нибудь помочь? Не могу сидеть без дела, – пожаловалась я. Он рассмеялся и покачал головой. Остановился у стола дежурной колдомедсестры, делая какие-то пометки на длинном пергаменте. – Что за человек! – сказал целитель этой суровой женщине в больших квадратных очках. – Только ночью очнулась, а уже сейчас требует какого-нибудь дела. Колдомедсестра расхохоталась вдруг густым басом и забрала у Купера пергамент. Он, все еще улыбаясь, подошел ко мне и приобнял за плечи, увлекая дальше по коридору. – Ну пойдемте, будете помогать. Закопаться в мелких делах было крайне полезно. Я чистила разные пробирки, разносила по палатам обеды, и в какой-то момент мне даже захотелось запеть вполголоса простенькую детскую песню. Почти все соседи по этажу встречали меня радостно и торопились рассказать, что же с ними произошло, превращая эти истории в какие-то забавные приключения. Только мальчик лет семи, худенький, светлый, и средних лет женщина были без сознания. И еще один, лысый морщинистый старик, которому Купер попросил занести темно-красное зелье, встретил меня молчанием. Под его внимательным полунасмешливым взглядом мне стало так жутко, что я снова поспешила еле слышно завести детскую песню, лишь бы избавиться от бегущих по спине мурашек. – Она просила передать вам привет. У меня дрогнули руки, и флакончик чудом не разбился. Я посмотрела на старика, но быстро отвернулась, не в силах выдержать странной издевки в маленьких глазах. – О ком вы? – хрипло спросила я. – Она сказала, что вы сами все поймете, – почти извиняясь, сквозь сальную ухмылку ответил волшебник. Я вылетела оттуда. С трудом сдерживала себя, чтобы не сорваться на бег, быстрым шагом рассекая белый коридор. Неслась, приложив ледяную руку к горячему лбу, пока не врезалась в Джинни. – Куда это ты? – поинтересовалась она удивленно. Я только схватила ее за руку и затащила в свою палату, чтобы срочно поговорить о чем-нибудь отвлеченном.

* * *

Вечером, с целым пакетом сладостей, вернулся Рон. Поначалу он неловко уселся на стул и старательно придумывал вопросы, но я не могла вынести это долго. Я похлопала по кровати рядом с собой, и он подсел, как-то осторожно дыша, словно боялся спугнуть. – Как Джордж? – Он… скоро женится. – Правда? Рон поднял глаза, аккуратно заправил мне за ухо выбившуюся прядь. Это показалось таким замечательным. Я почувствовала благодарность к Рону – за то, что он был здесь, все еще так трепетно относился ко мне после всего произошедшего между нами. Я глубоко вздохнула и опустила голову ему на плечо. – Да, он сделал Анджелине предложение, и она согласилась. Я спросил, как у него это вышло – неужели подсунул ей печенье абсолютного опьянения собственного производства? Его это так возмутило, что через неделю – я уже забыл про эту шутку – на завтрак мне попалось овсяное печенье с чем-то… с чистым спиртом, наверное! Когда я откусил, меня чуть не стошнило. А Джордж как расхохочется и говорит: «Выйдешь за меня, Ронни?» И здорово, легко было смеяться над рассказами Рона. Уютно сидеть в его руках, есть по долькам фрукты, ловить на себе его взгляды, заботливые и восхищенные, чувствовать вдруг мимолетный, нежный поцелуй в лоб. За окном темнело, а в душу пробирался сквозь туман яркий солнечный лучик. Возможно, у меня еще были шансы. Может быть, оставалась надежда на нечто хорошее. И передай Астория хоть сотню приветов, она не доберется до меня больше. Рон уснул на соседней кровати под мою лекцию о не самых удачных реформах в больнице Святого Мунго. Когда я попросила подать стакан воды, он отреагировал только негромким сопением. Я вздохнула, поднялась с тихо скрипящей кровати и отправилась чистить зубы. Несмотря на относительную бодрость, попытаться вовремя уснуть, пожалуй, все же стоило. Режим мог сослужить мне неплохую службу. Шагая по слабо освещенному коридору, я невольно косилась на мутные стекла дверей соседних палат. Здесь даже некоторые особенно разговорчивые оптимисты на самом деле могли умереть с минуты на минуту, но это было как-то не принято обсуждать. А пока – они жили, делали вид, что их вполне устаивает больничная койка, играли в завсегдатаев и новичков. Болезненно замолкал этаж, когда кто-то уходил – неважно, к какой из этих двух «команд» тот принадлежал. Я вспоминала свой прошлый, более долгий визит и лишь сейчас осознавала, в каком мире жила те дни. Где порой не знаешь, какое заклятие попало в соседа. Не уверен, как тот может умереть. В любую минуту может – только это осознание сидит глубоко в мозгу. И невозможно быть готовым. Сердце Астории могло остановиться во мне сразу после пересадки, на следующий день, через две недели или месяц. Я жила, не обращая внимания на этот факт, а теперь, после второй комы, не могла смириться с мыслью, что жива. – Сейчас его нет. Он заходил сегодня, но уже ушел. Я нахмурилась, оборачиваясь в сторону дежурной колдомедсестры: кто пожаловал в последние приемные минуты в не самое популярное отделение, да еще и разыскивает странного исчезнувшего товарища? Слабое предчувствие предупреждало не делать этого столь резко, но с непривычки я к нему не прислушалась. И теперь застыла, не в силах пошевелиться. У белого стола дежурной колдомедсестры, отрицательно качающей головой, стоял Малфой.