Косячный игрок

Тачико хмурилась, глядя на тренирующегося сына. Мальчик развивался в стремительном темпе и ему не годились в подметки ни старшие братья, ни дети старейшин и Главы, хотя считалось, что сильнее них в этом поколении нет. Женщина же не просто чувствовала, а видела, что все ошибаются, что те дети не предел совершенству. «Прости, то-сама, что нарушу слово, данное тебе. Мой сын – шиноби, но даже ты бы изменил своим принципам, будь в добром здравии и рядом со мной», - она решительно вышла из тени деревьев и направилась к сыну, завершившему связку упражнений. - «У него Дар, то-сама, и мне сложно удержаться, чтобы не раскрыть его во всем его величии и силе». Отцовский меч был для мальчика слишком тяжелый, и женщина это видела в его изящном движении, которым самураи очищают клинки от крови врагов. И тяжесть его была не физической, а, скорее, душевной – слишком много жизней унес этот вакидзаси, который Батсума даже не отнес в кузницу после того, как по лезвию пробежала заметная трещина. Тренировкам в не боевых условиях она не мешала, а за этим мечом был наименьший пригляд, поэтому именно его и держал мальчишка в руках. Тобирама же не стал отвлекаться на мать, которая уже несколько дней наблюдала из укрытия за его тренировками. Он не спешил говорить о том, что знает о ее присутствии, надеясь, что она уже решится хоть на что-то. Уйти и продолжить делать вид при Батсуме, что сын продолжает заниматься ерундой, или же выйти и уже поступать как мать – поддерживать непутевого ребенка на его Пути. Этого Тобирама втайне ждал, когда женщина решила выйти из тени. Он, по старой и еще не до конца забытой привычке, рассек воздух перед собой и, крутанув меч, попытался убрать его в несуществующие ныне ножны. - Тебе следует быть осторожнее с оружием, Тобирама, - произнесла онна-бугейся. – Это не игрушка. Она словно бы специально не стала заострять на этом жесте внимания, хотя опытный воин вроде нее не мог не заметить, что слишком уж естественно совершил это движение альбинос. И его движения были вовсе не бессистемны, как казалось на расстоянии – вблизи Тачика явно увидела проблески стиля. Теперь она могла выразить словами то, что поняла из наблюдений за своим вторым сыном – мальчик жил в своем ритме и, наверное – она не была уверена, думал иначе. И жене Батсумы пришлось признать, что ей нравился такой сын. «Уже не Сенджу, - поймала себя на мысли Тачико. - Еще немного и Учиха». И сердце женщины трепетало оттого, что ее мальчик не будет похож на безжизненные деревяшки из «леших», которые каждый день теряли частичку своей человечности и трезвости рассудка на поле боя. Она не сомневалась, что каждый из ее сыновей сможет сохранить себя в этом ужасе, ведь кому, как не ей знать, чем занимались мальчики в своей комнате после тренировок Батсумы. Вначале много говорили лишь трое, а восстанавливающийся Тобирама больше слушал, но по мере возвращения сил он все больше захватывал внимание братьев. Говорил альбинос слегка сухо и ровно, редко используя средства выразительности, но даже так сами его истории были интересны. И, что самое главное, поучительны. Они повлияли на мировоззрение маленьких Итамы и Каварамы, поэтому Тачика могла не волноваться о духовной смерти детей. Скорее, о физической, которая, как она знала, на войне неминуема. «Кто-то из них умрет, и ты знаешь это, Батсума. Ты хочешь, чтобы кто-то из них умер, а остальные – вынесли из этого урок и сделали все для того, чтобы выжить. И пойдешь ради этого на многое, так и не увидев, что для достижения цели такой размен не обязателен», - она смотрела на сына и видела, как он погибает. Именно на него Тачика повесила ярлык жертвы Батсумы для благой цели. - Я возьмусь за твое обучение искусству меча, - пафосно произнесла брюнетка и достала из складок одеяния тонкий прямой клинок. – Но сначала я проверю твои навыки, Тобирама. Той пародией на бой она осталась довольна, ведь ей удалось убедиться в собственных выводах. Сын практиковался не в обычном махании мечом, как делало большинство шиноби, а целенаправленно занимался определенным стилем, элементы которого отдаленно напоминали Падающий Снег, и этим он был опасен. Эти легкие, танцующие движения, незаметно вынуждающие подстраиваться под них и начинать двигаться в ином ритме, были просты, и Тачико даже попыталась изобразить их, вплести в собственный стиль. Только она не учла одного – темп, которому подчинялись эти движения. Для Тобирамы он был естественен, ведь именно в этом темпе он начинал свои тренировки в самом начале Пути «Мира Шиноби». Женщина выдохлась через пару минут, хотя мальчик даже не сбил дыхания. Больше она не пыталась подстроиться под ритм сына, который, как и он сам, был слишком непонятным для нее. К ним присоединился Итама. Юный шиноби погрузился в учебу с головой и впитывал знания, которые давала ему мама и брат, быстро, как губка, но все же у него не было важного, без чего хороший мечник не получится, чувства клинка. Зато мальчик с волосами двух цветов имел особую связь с метательным оружием. В полете стальных звездочек и кунаев он слышал музыку и, как отметила Тачико, мог стать одним из опаснейших людей Клана на средней дистанции. Они не заметили, как их тренировки стали растягиваться во времени, при том, что больше практиковаться они не стали. Брюнетка стала больше времени проводить с сыновьями, относиться к ним искреннее и мягче, поэтому иногда дома и на их тайном тренировочном полигоне она позволяла себе притянуть к себе одного из сыновей или сразу обоих или потрепать по волосам. Тачико оживала, и это трудно было не заметить. Женщина расцвела, как сакура по весне после холодной и долгой зимы. Поздним вечером, когда госпожа Сенджу точно уснула, двое братьев сели за низкий столик в их комнате, подготовили бумагу и чернила. - Извини, отото, но ка-сан я не допущу до этого секрета. Он только наш, - улыбнулся Тобирама, размешивая кровь брата в чернилах. В этот раз мальчик собирался создать не простую печать, а средней емкости оружейный свиток. Воскресить в уме формулу ему было не сложно, гораздо сложнее настроиться на долгую и кропотливую работу, которую нужно было выполнять ночью. А так же контроль чакры. Не сказать, что он у него был плох, но до идеала было далеко. - Опасаешься, что она сдаст тебя то-сама? – спросил Итама, хотя и так знал ответ. - Да. Первая черта легла на белую бумагу алым росчерком. Альбинос не торопился, медленно, но уверенно ведя кровавую линию, которая через пару дней утратит цвет и станет неотличимой от обычных чернил. Ровные столбцы ключей и связок, от которых зависит объем свитка, а в центре основной маяк или же точка входа-выхода. Активация завязана на кровь и чакру, сочетание которых невозможно повторить для двух разных людей. Тобираме едва хватило его резерва. Он покрылся испариной и тяжело дышал, отдавшись в заботливые руки младшего брата, который удерживал его за плечи от позорного падения от истощения. «Все-таки лишние проценты объема на месте», - понимая, что не будь его здоровье и резерв чакры увеличены, то он бы валялся без сознания, а то и в длительном беспамятстве, так и не завершив создание свитка. Перед глазами у него плыло, но желтую ауру у предмета он все-таки смог различить, прежде чем закрыть глаза. Мальчик почувствовал, как Итама оттащил его на матрас и укрыл тонким одеялом, вытер испарину и пожелал хорошо выспаться. Сон сморил альбиноса очень быстро. Итама вышел в коридор. Закрыв за собой дверь, мальчик медленно побрел по дому. Ночная тишина почти не давила на него, только от слишком резких шорохов и звуков он вздрагивал. Он выскользнул на энгаву и сел, свесив ноги. Их садик в свете луны был красив, что отметил ребенок, потянувшийся душой к холодной природе. Мальчик возвел свои темно-карие глаза к темному небу. Холодный диск луны отражался в точно таких же, как у Итамы, темно-карих глазах его старшего брата, который не мог уснуть. Отец, против своих слов, не отправил талантливого ребенка на войну, а предпочел дать ему еще немного времени и подготовиться к борьбе за свою жизнь. По его мнению, мальчишка должен был день и ночь проводить за тренировками, не щадя самого себя. К его великому разочарованию, Хаширама практически ничего не делал – всего лишь лежал в корнях старого дерева и лениво гонял чакру по организму. Это видел приставленный Батсумой наблюдатель и это же докладывал сильному воину. Сам же Хаширама не пояснял своих действий человеку отца, предпочитая чувствовать струящуюся в стволе энергию. Мальчику казалось, что твердая кора пульсирует и горит, и на это он старался не обращать внимания – ему требовалось ощутить травинки и соседние деревья. Мощная энергия дуба помогла ему «попробовать» Мокутон, а теперь он должен был почувствовать его и в более мелких и слабых источниках. - Повезло, да? – спросил у старого дерева мальчик. Он не мог понять, что же такого особого есть в Стихии Дерева, о чем мечтает его брат. – Что такого в Мокутоне? И в этот момент Хашираме показалось, что мир рухнул. В один миг все изменилось – его оглушило множество звуков, напоминающих удары сердца. Они заглушали невнятный тихий шепот, который казался невероятно важным, но даже одних ударов ему хватило, чтобы попытаться зажать уши. Сенджу захрипел и закрыл глаза. Вокруг него струилось множество потоков. От них исходило тепло, куда более приятное, чем жар костра, поэтому мальчик даже не сразу понял, что именно они оглушали его своей пульсацией. «Как сердце». В один момент он стал частью чего-то большего, чем человеческий Клан. Мальчишка увидел то, что подразумевается под Мокутоном, который Хаши раньше считал обычной смесью воды и земли. «Это… это и правда удивительно! Но откуда ты знал?» - Поразительно, - выдохнул мальчик и открыл глаза. Удары стихли, но воспоминания об этом происшествии накрепко закрепились на подкорке. – Благодарю за урок. Он повернулся к дубу и поклонился. «И все же, откуда отото столько знает?» - подумал Хаширама и тут же отмахнулся от этой мысли, ведь знал, что ему не составит труда придумать что-нибудь, порочащее имя брата. Этого мальчику хотелось гораздо меньше, чем узнать правду о брате. Он развивался в быстром темпе, но никто не мог оценить его успехов – подросток-наблюдатель не имел опыта в этом, поэтому жаловался на лень подопечного Батсуме. Мужчина злился на сына, но не призывал его на передовую, ожидая, что тот возьмется за ум. Но шло время, а ничего не менялось, и Сенджу устал ждать – приказал Шизуме доставить сына на передовую. Новость о том, что старший сын Батсумы, которому Глава Клана разрешил дать небольшую отсрочку для завершения тренировок, отправляется на фронт, дошла до Тачико в один день с указом об очередной мобилизации. Итама сдержанно кивнул уведомившему его об этом ниндзя и закрыл дверь перед его носом, продемонстрировав свое отношение к шиноби, вернувшемуся с фронта. Живому мертвецу. - Братик, то что я – младший, не делает меня хуже, - собирая необходимые вещи в небольшую котомку, произнес Итама. Он уже был облачен в зеленую броню с символами Клана, в которой выглядел комично. – Я вернусь, и мы с тобой продолжим нашу работу! Альбинос улыбнулся и потрепал младшего брата по разноцветным волосам. - Обязательно, Ита-тян. Ты только выживи. - Не волнуйся, братик, - улыбнулся ребенок, пряча свиток в еще одну пространственную печать, которую пришлось заказывать у Узумаки – на одежде чернила не держались, а вплетать печать Тобирама не умел и даже не представлял, как подступиться к такой задачке. «Я знаю много, но по чуть-чуть», - извинился перед братом Тобирама тогда, а мальчик отмахнулся и потянул братика к маме, чтобы помог объяснить, что младшему хочется. - Ита-тян, - подумав немного, окликнул Тобирама брата. Тот обернулся. – Если сможешь наладить общение между нами с Хаши и Каварамой, то отвечу на любой твой вопрос. Примешь такой вызов? - Еще бы! – глаза Сенджу вспыхнули решительным огоньком. – Готовься, Тобирама из Сенджу Ичизоку! - Всегда готов, Итама из Сенджу Ичизоку, - в той же манере ответил улыбающийся альбинос. Его счастливое выражение лица исчезло после того, как брат перестал его видеть, практически мгновенно. Мальчик был обеспокоен и взбудоражен теми ощущениями, что овладели им, когда он услышал о том, что Итама уходит. Он чувствовал опасность, но не мог определить, кому она грозит, поэтому, сообщив матери что будет вечером, убежал туда, где давно хотел побывать. Спокойная речка, разделяющая владения двух Кланов, встретила его бурно, как и любое проявление Стихии человека с крайне высокой предрасположенностью к ней. Он присел практически у самой воды и опустил ладони. Их обожгло холодом – все же не июнь, чтобы вода была теплой. Однако сестрица-водица искренне обрадовалась его приходу и выражала это в веселом бурлении, а так же попытках облить мальчика с ног до головы. «Ждать долго тебя пришлось», - услышал Тобирама тихий шепот Стихии. - Извини, сестрица. Раньше бы я вряд ли тебя услышал, хотя и, как ты знаешь, желание прийти было невероятно сильным. «Что случилось? Чувствую я, что в тебе нет и силы десятой доли, что была раньше. К тому же баят, будто бы ты, брат, мертв и тебя хоронили человек пара. Цветов дарили». - Листья пальмы? – недоуменно переспросил Тобирама, увидев в воде отражение того, что лежало на его могиле. Помимо необычной зелени лежали каллы, алоэ и одинокая смешанная цинния, подвязанная алой лентой. Последнее точно принадлежало Мито, здесь и к гадалке ходить не нужно было, но вот тропическая зелень ввела в ступор альбиноса. Почему из всех возможных растений у Яманака этот мелкий бутуз выбрал листья пальмы?! «Не так что-то?» - Просто необычно видеть их на могиле, - пояснил альбинос. Он закусил губу. Пока он здесь прохлаждается, так и не приблизившись к цели своего задания, там идет время. Его считают мертвым, а это означает что? «Хаширама, биджу тебя дери, только не сделай с собой ничего», - в сердцах ударил по водной глади мальчишка, ощутив, как сжалось сердце от страха за родного брата. Этот, местный Хаширама, так и не смог затмить того братишку, который скрылся в виртуальном мире после того, как в аварии погибла их младшая сестренка и мама. Отец тогда отделался комой, что не помешало записать его в ряды «мертвых». Торе повезло, что старший брат был совершеннолетним и заботился о ней, пока воспоминания не выжили его из реальной жизни. – Сестра! Прошу, помоги. Докричись до них. До балбеса-брата и И-куна, до моей команды. Пусть знают, что все хорошо. «Услышала я тебя. Помогу, если позволят Мать и Отец». - Спасибо, сестра, спасибо. Хоть бы обошлось… «Как?! Почему я не задумывался о них? Почему погрузился в этот мир и задание, начисто забыв о своей прошлой жизни и том, что жизнь там может продолжаться и без меня?» - судорожно думал мальчик. Он испугался самого себя и почувствовал себя последним гадом из-за этой то ли шутки Шинигами, то ли человеческой особенности. Маска треснула и осыпалась, но Стихия не желала видеть мучений своего «брата».