Косячный игрок

- Люди могут говорить что угодно, перевирая суть Стихии, но от их слов она не изменится, - белая рука коснулась воды и та, как показалось собеседнику альбиноса, ответила ему, заволновалась вокруг конечности и потянулась выше. – Суть не изменится, да. Так и вода останется пластичной и неспокойной стихией, самими чувствами и эмоциями. Памятью. - Памятью? - Она едина во всех мирах и помнит события всех, - улыбнулся мальчишка. Слабо и натянуто, но гораздо правдоподобнее, чем несколько дней назад. – А так же для нее нет ни прошлого, ни будущего. Все события нашего будущего, настоящего и прошлого происходит для нее в один момент, поэтому если ты хочешь как-то вмешаться в те или иные события, то тебе потребуется вода. Двое детей находились на берегу реки и смотрели за размеренным течением. - И ты часто обращаешься к памяти воды? – вздернул бровь брюнет. Он мало верил словам своего знакомого, как бы ни старался показать обратного. - По необходимости. Изуна смерил взглядом альбиноса. Он не раз задавался вопросом, что его тянет приходить на место их встречи, почему он тогда выскочил из укрытия и попробовал привести отчаявшегося мальчишку в порядок. Получилось плохо, но тот хотя бы двигаться начал. И смотреть. От того взгляда, которым прошелся по нему этот альбинос, даже от воспоминания о нем, сердце начинало биться быстрее и звучало где-то в районе горла. Это не было предметом гордости, поэтому Изуна тщательно пытался скрыть свои эмоции. Воспитание в Клане сильно облегчало эту задачу, хотя любой выверт этой бледной немочи и внешнее спокойствие слетало к Рикудо. А выдавал что-нибудь эдакое альбинос часто. Благодаря этому чудовищу, Изуна уже становился и жилеткой для слез, и мокрой курицей, и просто помятой пельмешкой. За последнее он продолжал недобро коситься на Тобираму, а тот – извиняться, ведь не каждый раз умудряешься потерять контроль над простенькой техникой и отправить друга в полет с болезненной посадкой. Хотя техника, изначально, была нужна для совсем другого… Работать с чакрой Тобираме было легко. Гораздо легче, чем Изуне, который не смог создать с помощью энергии фигурки для игры в сеги, когда альбинос с легкой улыбкой двигал эти перламутрово-голубые фигурки по «полу» на берегу. От кончиков пальцев к ним тянулись тончайшие нити… Сеги у них не задались. Контроль Изуны был недостаточно хорош, чтобы с наскока воспроизвести технику мастеров из Страны Ветра, о чем мальчик не думал. Тобирама вспомнил о Сасори, самом неоднозначном человеке в его команде, а потом и о своем «брате» по чакре – Учихе Изуне. Этот Изуна тоже был Учихой. Об этом кричало его поведение, внешность, чакра, только не сам брюнет, но, как понял альбинос, это было уже впитано с молоком матери. Не называть свой Клан, опасаясь, что сегодняшний «друг» ударит в спину, оказавшись из враждебного Клана. Это было и в их время, когда «Мир Шиноби» был игрой, хотя в будущем привычка резать врагов направо и налево осталась только у малой горстки Кланов. И, к сожалению Тобирамы, Сенджу отличились, оказавшись единственным Великим Кланом в этой группе отщепенцев. Мальчик не задумывался над тем, как выглядит со стороны, когда думает о том, чтобы открыться. Именно эти его задумчивые взгляды, полные внутренней борьбы, пугали Изуну. - Знаешь, у меня есть что сказать, - прикрыл глаза альбинос. Он смирился с тем, что пути назад нет и предвидится после открытия части карт, но сил противиться своей честности не было. Мальчик медленно вдохнул и выдохнул, собираясь с мыслями. – О твоей Стихии. О сухом и обжигающем огне, а так же том, из-за чего этот огонь горит в тебе, Учиха Изуна. Ты и каждый в твоем Клане вспыльчивые и самоуверенные сорвиголовы, идущие вперед с завидным упорством. Кажетесь холодными и мало кого подпускаете к своему огню в сердце, но за тех, кого впустили в ближний круг, сложите головы без раздумий. Истинные вороны. Наверное, это был отчаянный шаг в попытке приблизиться к человеку, ставшему еще «там» ближе брата. Тобирама тянулся к Учихе, и тот был ошеломлен этим, ведь они общались всего ничего. А еще тем, что этот альбинос знал слишком много о его Клане. - Кто ты? - Тобирама из Сенджу Ичизоку. Этот день обещал быть сложным, как констатировал Тобирама, поднимаясь с места. Его друг уже выхватил из-за спины танто и стоял в боевой позиции. Очень долгим... *** - Изуна… - Здравствуй, Тобирама, - слишком спокойно произнес Изуна, слегка качнув головой. Они выглядели слишком спокойными, но внутри каждого из них бушевала буря. Тобирама не хотел повторения той старой истории, когда из-за его необдуманного поступка отношение к нему чуть не распространилось и на брата. Но там Хаширама был уже сформировавшейся личностью и обладал кое-каким житейским опытом, он смог подавить в зародыше такие волнения в Клане, но этот Хаши… такой ребенок. Мальчик может сломаться. Но при этом, Тора не мог просто взять и ощутить необходимую ненависть, не мог сыграть чувство, которое просто не мог испытывать к тому, у кого лицо первого человека, протянувшего руку помощи. Он смотрел в черные омуты Учихи и видел такие же метания своего друга. Они не хотели сражаться друг против друга, но оба волновались за старших братьев и не могли отступить. Тобирама прикрыл глаза. Ему было тяжело видеть в глазах Изуны чувство вины и безнадежность, поэтому он сделал то, что получается у него лучше всего – крепче сжал рукоять клинка, казавшегося на его фоне слишком большим и грубым, и оскалился. Мальчик даже не увидел – почувствовал, что нужно делать и рванул вперед, открывая глаза. В его взгляде горела отчаянная решимость, которую уже видел Учиха, когда альбинос прибежал на «их» место и, так и не отдышавшись, рассказал о планах родича относительно «паренька, который мог оказаться Учихой». Они не разрывали зрительного контакта и при столкновении скрестили клинки «правильно», как учили, а то, что после этого они замерли и продолжали лишь пилить друг друга взглядом, мало волновало отцов, которые сошлись в нешуточной битве друг с другом, поэтому не обратили внимания на «детское» противостояние последних младших сыновей. - Спасибо, что не скрывал от меня принадлежность к Сенджу, - невероятно тихо прошептал Изуна, которому было больно видеть брата таким подавленным. Все же единственный друг не из Клана оказался лешаком… - Было бы за что благодарить, - одними губами произнес Тобирама. – Лучше постарайся простить за то, что я так и не смог ничего изменить. Я знал, что за братом ведут слежку, но не сказал ему и не уследил. Не предотвратил конец их дружбы… - Это не твоя вина, Тора-тян, - серьезно ответил мальчик. - Моя, И-кун, моя и ничья больше! – прошипел Сенджу и на рефлексах практически молниеносно ушел с линии броска танто Учихи, но, при этом, встал на пути острозаточенного куная отца. – И я хочу ее искупить. Он знал куда больше двух Учих и одного Сенджу – Хаширама никогда и ни при каких обстоятельствах не мог узнать о любви их отца к различным ядам и том, что именно этот мужчина является одним из первопроходцев в этой области. Ему казалось, что старший брат ни за что не вмешается в его дела и не помешает чему-то необходимому, к чему его уже давно готовили. Особенно старался Тобирама, который понимал, что стоит ему выполнить задание и его вернут «домой», где его ждет брат с подтекающей крышей, Изуна и его команда. Он оставит своему брату лишь свое холодное тело, возможно, даже Шинигами вернет в тело душу истинного владельца, но вот к чему это приведет? Мальчик окажется в повзрослевшем теле, не будет помнить прошедших событий, не будет знать своих сил – это будет уже другой человек, с которым Хашираме придется заново выстраивать отношения. И Изуне… Учиха Изуна. Первый человек, с которым Тобирама говорил как с равным, отдавая должное своим воспоминаниям. Альбинос не видел в нем своего «брата», кое-что утаивал, но при этом был честен и максимально открыт, в дань уважения то ли упорству мальчика в том, чтобы вытащить его из подавленного состояния, то ли Изуне, который ждал его в «Мире Шиноби». - Я из Сенджу, а ты из Учиха, - уходя в тот вечер на ватных ногах, произнес «на прощание» Тобирама. Он не обернулся и предпочел «не услышать» шумный выдох. – Но я все равно приду завтра. Один. В надежде на новую встречу с тобой, Учиха Изуна. И они встретились. Мелкий ниндзя буравил его взглядом с другого берега, а Тобирама, ступив на берег, облегченно выдохнул и приветливо махнул рукой. Изуна стал единственным человеком, от которого альбинос не стал прятать истинное положение дел – если он устал, то выглядел уставшим, не мог шевелиться – падал мешком. Он не чурался своей слабости, а относился к ней как-то естественно, чем вводил Учиху в странное состояние, близкое к шоку. Тому вообще было странно контактировать с Сенджу вне боя, поэтому в один момент парнишка не выдержал: - Сразимся? Тогда Учиха проиграл, потому как не знал уровня противника. Сейчас же Изуна знал, что их поединок закончится вничью. Это знание складывалось из многих факторов, одним из которых было то, что никто из них не хотел смерти другого. - Тобирама! – до мальчиков донесся крик Батсумы, и Изуна вздрогнул, вспомнив слова друга. «Услышишь его и знай, что любая рана несет смерть. Даже незначительная царапина», - тихое и проникновенное шипение альбиноса брюнет запомнил и теперь вспомнил, что бы понять смысл слов оппонента. И испугаться ровно настолько, чтобы здраво оценить обстановку и встать на пути танто отца. Зачем? - Мы в равных условиях, Тобирама, - шепнул Изуна. – И виноваты оба. И Сенджу вновь удивил, обнажив смертельную усталость во взгляде, которую никогда не понимал Изуна. Что может так вымотать ребенка? По себе Учиха не мог сказать, ведь одними тренировками, какими бы истязающими они ни были, добиться подобного невозможно. Он проверял. Здесь явно было замешано что-то другое. Вокруг них в воздухе повисла взвесь из капель воды, которую Тобирама мог использовать, чтобы убить Учиху, ненавидь он его. Это был настоящий прокол со стороны альбиноса перед братом, которому было известно о его способностях в манипуляции водной стихией. И присутствие отца его не оправдывало в глазах Хаширамы, который стиснул небольшой камешек в руке. Его брат вновь жертвовал собой и своими интересами ради него. Он посмотрел на приближающиеся железки к двум младшим и решил. Хаширама замахнулся и, направив чакру в руку для усиления, а так же ускорения, бросил камешек с предупреждением Мадары, сбивая с опасной траектории танто Учихи, после чего бросился вперед, одновременно с бывшим другом. «Теперь… бывшим», - поправил себя Хаширама, увидев, как упал в воду сбитый кунай отца. То, что произошло на воде, эта то ли дурость, то ли благородство его брата, который за секунду все просчитал и вместо того, чтобы отпрыгнуть назад и разорвать дистанцию, подставившись под удар противника отца, спасал Учиху, сильно разозлили Сенджу, который разминулся с другом и встал напротив того между младшими братьями. - Я никому не позволю навредить моему младшему брату! – снял у него с языка Мадара. - Я тоже, - прошипел Хаширама, заставив своего друга вздрогнуть. При нем он никогда не показывал своей «темной» стороны. Учиха вряд ли знал, что его друг знает, что такое ярость и гнев или же нечто вроде страха и недовольства, ведь сам Сенджу пытался спрятать эту свою часть как можно лучше. Мальчик просто не хотел испытывать такие чувства и сгорать в пожаре подобных эмоций. Он поднял глаза и посмотрел за спину своему другу. Брюнет начал нести какую-то ерунду про то, что воплотить их детскую мечту невозможно, а потом и ответил на вопрос отца, что Сенджу сильнее его, а Хаширама закипал. Позади него стоял отец и Тобирама, который чересчур сильно стискивал в руках рукоять катаны. - Прощай, - сказал Мадара, тем самым вывода брюнета из состояния, близкого к трансу, в которое он вошел, глядя в глаза Учихи Таджимы и слушая пульсацию жизни. - Мадара, - Хаширама сморгнул и оценивающе смерил взглядом бывшего друга. – Ты ведь не сдался? Один вопрос. Одна формулировка, которую Учиха услышал совершенно иначе. «Ты струсил?» И он взорвался. - Как бы я не хотел этого изменить, но на руках твоего Клана кровь моих братьев, а на руках Клана Учиха – кровь твоих, - своими словами он напомнил Хашираме о Итаме, в смерти которого старший брат винил лишь случай и собственный Клан. Какой спрос можно взять с Учиха Ичизоку, если Сенджу послали мелкого мальчишку, который и Мокутоном не овладел в силу возраста, в одиночку на миссию по уничтожению ОТРЯДА Учих?!Он совсем дурной что ли?! Эту ситуацию они обсуждали с Каварамой. Кава считал, да и Хаширама был с ним согласен, что таким образом Клан подбрасывал «ветки» в пожар ненависти, и от такого становилось дурно. Ведь они никогда не видели, чтобы мелкие Учиха отправлялись куда-то без прикрытия, а их – раз, и отправили. Жестоко. Вопроса на тему «почему они вообще взялись за это задание», которое сильно волновало подругу Каварамы, они не задавали. Ответ на него был слишком неприглядным. «Ты не прав, Мадара», - взгляд вспомнившего об Итаме Хаширамы был тяжел: «Кровь моих братьев на руках моего же Клана». *** Каждый день выходить на поле битвы и украдкой присматривать за сорвавшимся с цепей старшим братцем – тяжело. Невероятно тяжело при каждом взмахе клинков внутренне вздрагивать, втайне опасаясь увидеть поражение родственника. Он начал понимать своего друга, который при малейшей возможности покидал пределы Кланового селения и шел на их берег, где мог бы стать простым смертным человеком, а не опорой для семьи. Особенно после того, как Батсума решил, что и он способен рубить Учиха направо и налево. И Учиха понял, что ненавидит этого стареющего и гниющего в собственной ненависти мужчину, который даже не пытается увидеть, что творит война с его сыновьями. - Что с твоим братом? Учиха обеспокоенно смотрит на валящегося с ног альбиноса и не может понять, почему в таком состоянии тот бежит сюда. - Ты правда хочешь знать? - Да. - Мокутон не похож ни на Катон, ни на Суитон. Он вообще не похож на высвобождение первостихий, - Тобирама заговорил медленно и издалека, чтобы объяснить как можно подробнее. – Все те деревянные брусья обладают зачатками разума и сильной жизненной энергией. Вы их так любите сжигать! А ведь мой брат способен ощущать эти потоки жизни и именно из них черпает чакру для собственных техник. Он сходит с ума, потому что для него эти деревяшки, Учихи и Сенджу – не чужие люди, а части единого организма. И то, что он может ощущать себя его частью, уже давит на мозг, а ощущать каждую смерть, как потерю частички себя, не облегчает его участь, Изуна. Можешь представить такое? Любая рана приносит тебе боль, будь то распоротый бок или же небольшая царапина. Он чувствует боль от смертельных ран по несколько сотен раз за день и пока что в относительно здравом рассудке! А я ничего не могу сделать! Потому что это собачий Мокутон, который мне никогда не был и не будет доступен! - А еще нас считают безумцами? – нервно хохотнул Учиха, переваривая полученную информацию. Для него уже стало привычным то, что его друг все знает и умеет, как минимум с пеленок, поэтому такая пропитанная раздражением растерянность была удивительна. – Если ты ищешь способ помочь брату, то тратить время в моей компании не лучшая идея. Проспись и займись всерьез, Тобирама, иначе рискуешь опоздать, и наша мечта никогда не осуществится. - Хорошо, Учиха, - усмехнулся Сенджу, закрывая глаза. – Но сегодня-то я могу доспать здесь? - Спи, Сенджу, - улыбнулся Изуна. За этой идиллией, стоя за стволом дерева, наблюдал Хаширама. Брюнет был обеспокоен состоянием брата в последнее время и не выдержал, проследил за младшим. К лучшему ли или нет, но теперь ему не было смысла что-то скрывать и утаивать – брат, как обычно, знал. И хотел помочь. «Глупый младший брат», - улыбнулся Хаширама, поворачиваясь спиной к развернувшейся на берегу идиллии. Может, в другой раз он и разбавит их компанию, но точно не сегодня. - Не шумите, пусть мой брат отдохнет, - шепнул мальчишка, уходя. И лес послушался, шелест листвы стал тише, скрипящие разговоры древних деревьев прекратились, уважая желание Сенджу. Тот их не сильно третировал своими просьбами, чтобы надоесть, наоборот, мальчик практически ничего не просил у связанной с ним Стихией, которой было скучно. Связь с ней могли пробудить только лешаки, но те обходились первой ступенью, бездумно считая, что это и есть вершина.