Косячный игрок

Альбинос сидел напротив своего друга из Учиха Ичизоку. Гордый брюнет держал в руке пиалу с алкогольным напитком с пряным ароматом, в то время как сам Сенджу пил чай. Зеленый, с тонким цветочным запахом и ярким вкусом. Изуна регулярно пытался напоить его чем-нибудь другим, но «лесной» друг упрямствовал и пил только «зеленый» напиток. Сенджу и Учиха. Два друга из враждующих Кланов. - Спасибо, - глухо произнес альбинос. - За что? - Ты и сам знаешь, - отпив чая, ответил Сенджу. – Ты спас меня. Снова. Изуна фыркнул и недовольно буркнул, чтобы друг перестал пытаться облегчить его вину. Он собственноручно отправил Сенджу Батсуму гнить в земле и сделал это бесчеловечно – мужчина умирал медленно, захлебываясь в собственной крови. Безмолвный и беспомощный ниндзя являл собой жалкое зрелище, что в начале, что почти на грани, когда Тобирама пришел в себя после воздействия хитрой техники, основанной на базе Мокутона. Альбинос уловил угасание чакры родственника, но не предпринял никаких попыток для спасения. Не стал останавливать ворона. Тобирама Сенджу, как знал Изуна, умел держать лицо не хуже Учиха. Юноша по себе знал, что можно до зубного скрежета желать, чтобы родственник поскорее отправился кормить червей, и при этом биться в агонии, узнав, что тот внял немым просьбам. Так было с его отцом. Было ли так с Батсумой у Торы? Он не знал, но не спрашивал, будучи не готовым услышать ответ. - Я убил твоего отца, не забывай. Альбинос пожал плечами. - Он был силен, был сильным шиноби, но отцом... - Тобирама поморщился, вспоминая, как еле ушел от атаки отцовского железа или же лиан. – Из-за него я пару раз видел Шинигами, пришедшего по мою душу, и жил, не иначе, как с его позволения. Или же паранойи вашего брата, сбивающего полет любого колюще-режущего. - Результат тех истязаний, - возразил Учиха. – Или же судьба? Тобирама кивнул и прикрыл глаза. Фаталистом он не был и в Судьбу не верил, в отличии от одной твердолобой и скованной личинки шиноби. Уж Неджи бы развернулся на эту тему… «Неджи…» Его душа металась, разрываемая желаниями: остаться и вернуться. Долг и здравый смысл твердил о том, что здесь ему не место, он украл жизнь старшего брата Каварамы и младшего – Хаширамы. Он не смел привязывать к себе Изуну, связывать его узами дружбы и абсолютного доверия, не имел права быть любимым Тачико. Там, дома, его ждали друзья - Изуна и брат. Душа же хотела остаться, он сердцем прикипел к своим братьям и другу. К Тачико. Изуна же невольно напомнил о «Мире Шиноби», о неизбежном расставании, и боль промелькнула в глазах Тобирамы. Альбинос прикрыл глаза. - Я не знаю, не уверен. Что мне делать, Изуна? - Жить, – улыбнулся Учиха. – Думается, мое отражение с удовольствием бы послушало историю твоей жизни, так что твоя жизнь должна быть насыщенной, нескучной. Полной. Как и твой рассказ. Помнишь, на чем остановились? Тобирама помнил. Игровые условности, биджев хвост! Они не позволяли ничего забывать. Ни шумные улочки Конохи, ни умиротворяющий плеск речки в святая святых, не говоря уже об удовлетворении от богатой находки в подземелье или тот страх, что внушал Змей. Недовольство, зависть, боль помнились так же хорошо, как и трепетное и хрупкое счастье, гордость и азарт. Ему удавалось находить слова, интонации для того, чтобы Изуна не скучал во время рассказа. Тобирама ушел глубоко в себя, рассказывая о первых встречах с теми, кто в будущем будет составлять его «команду», когда рассказ дошел до «точки невозврата», великого недобровольного переселения. Катастрофы. Никто не мог забыть ту боль или то, что принесла она с собой. - Многие мои знакомые погибли, не выдержав боли, - его собственные руки дрожали. – Вот только никто не знал, что, выжив, мы обрекли себя на большие муки. Мы воевали, Изуна, но Шинигами не забирал наши души. Мы возвращались. Сгорали заживо, задыхались от недостатка воздуха, истекали кровью. Смерть была разной, но нас пугала не она. Боль. Мне повезло, что я так и не познал, что значит пылать в огне Учиха или же сходить с ума в иллюзиях шарингана. Он так и не смог сказать о страхе и отчаянии, когда пришло осознание, что стечение обстоятельств сыграло с ним же злую шутку. Девушкой войти в цвет, чтобы стать мужчиной. Запереть на сотни замков в своем сердце желание стать матерью, познать радости и горечь вынашивания и материнства. Похоронить надежду на шанс скрыться от проблем за широкой спиной, чувствовать сильные руки на плечах. Собрать волю в кулак и надеть доспехи на душу. Стать мужчиной, хотя бы таким странным, каким получился Тобирама из Сенджу Ичизоку. Оглядываясь назад, альбинос пытался понять, почему сложил тогда руки и не стал бороться за свои маленькие мечты. Почему смирился? Он ведь не так долго играл и не был сильно уж привязан к персонажу, хотя и успел узнать людей в своем Клане. Как ни странно, но этого оказалось достаточно, чтобы выбрать для себя не лучшую судьбу, заперев в шкатулке собственного сердца сладкие грезы и остаться в теле альбиноса. Сохранить в этой же шкатулке тлеющий огонек надежды, что, став сильнее, он сможет изменить собственное решение. Пообещать себе, что найдет способ стать собой. Но вывалить на друга все это он не имел права. Как оказалось, жизнь после катастрофы оказалась удивительно насыщенной на события – для Тобирамы это оказалось приятным сюрпризом. Сколько подземелий оказалось пройдено, сколько тайников найдено и сделано разнообразных миссий, не говоря уже о ряде бытовых ситуаций, конфликты в которых разрешились весьма специфично. На банку меда нашлась только ложка дегтя – собственный Клан, который продолжал травлю шиноби без Мокутона. Он сжал руку в кулак. Воспоминания были болезненны, от них вдоль позвоночника проходила ледяная волна. Альбинос был честен – он не пострадал от Учиха, но нельзя было сказать, что он вообще не пострадал от рук других игроков-ниндзя. Однако нельзя сравнить, сколько раз он умирал от того, что ему пронзили сердце, от обильной кровопотери, чакроистощения, а сколько испытал на себе действие цветов-паразитов, разрывающих «носителя» изнутри, сколько раз его пронзали или же превращали в фарш древесные брусья и лианы. Не счесть количество его смертей от пыльцы. «Я ждал от них удара?», - ставя чашку на стол, спросил у себя Тобирама, возвращаясь к вопросу «дружественного огня» от Сенджу. Первое время на войне было, как говорится, «нормально». Сенджу еще не успели узнать, на что он способен. Они понимающе ухмылялись и с нетерпением ждали боя, его смерти, которой он всячески избегал. Мальчишка испытывал свое тело и разум на прочность, тайно присматривая за братом и кусая внутреннюю поверхность щек, будучи не в силах помочь. «Брату становилось все хуже и хуже, не удивительно, что Изуна заметил», - именно в тот день все изменилось. Тобирама сорвался. Враги и те, с кем он был по одну сторону баррикад, размылись, превратились в цветные, чуть светящиеся кляксы. Казалось, он смотрит сквозь толщу воды, что было не удивительно. Произошла эволюция способности. Этого не могло произойти в «Мире Шиноби». Там не было причин и обстоятельств, при которых пришлось бы действовать на пределе своих сил – рядом всегда был Изуна. Здесь же никто не прикрывал спину. Он был один, несмотря на то, что на поле боя были живы и другие Сенджу. Уровни на войне капали с ужасающей скоростью, навыки развивались еще быстрее. Альбинос не кружил по полю брани, он защищал отключившегося брата, но, при этом, внушал страх в равной степени как Учихам, так и людям своего Клана. Последние никогда не считали его опасным и стоящим внимания ребенком, он был для них редкостным отбросом. Несколько шрамов - малая цена за жизнь? Да, если забыть, что вместе с этим из его жизни ушел покой. Теперь каждый Сенджу считал своим долгом подставить его под технику или клинок Учиха, чтобы избавиться от того, кто мог бы стать козырем для Хаширамы. *** В этой комнате еще сохранилась иллюзия его присутствия, поэтому она приходила сюда. С маниакальным упорством причиняла себе душевную боль, прикасаясь к листам на столе и водя пальцем по уверенной и в то же время мягкой вязи элементов. По красной скорописи, так любимой ее учеником. Она роняла горькие слезы на угольно-черную поверхность тушечницы. - Почему Вы забрали его, Шинигами-сама? Разве нам не было даровано бессмертие в обмен на абсолютную память? – спросила женщина у покровителя своего Клана, не особо надеясь на ответ. Она окинула взглядом комнату. Все осталось на своих местах: у ее ног, рядом со столом лежали стопки «ОДВПИПШ», на стеллаже не хватало нескольких свитков, которые Мито нашла в углу, прислоненными к стене позади ядовито-розовой подушки. Но все же кто-то здесь побывал, и он не был из их команды, о чем свидетельствовал чуть смещенный в сторону окна манекен и разбросанное синее крошево из-под него. Мастер Печатей обратила на это свое внимание и нахмурилась. «Никто из нас ничего не трогал. Не к добру», - она вытащила спицы с прикрепленными к ним печатями и медленно закрыла глаза. В момент, когда веки сомкнулись, ниндзя в Конохе и близ Деревни ощутили тяжелую и агрессивную чакру, а сама Мито сдавленно прошипела проклятия в адрес одного рыжего мехового коврика. Ее чакроканалы обожгло огнем демонической чакры. В голове прозвучал ехидный рокочущий голос самого опасного из живых или же полуживых существ в «Мире Шиноби». Мито была красивой женщиной, потерявшей слишком много по сравнению с тем, что приобрела за свою тридцатилетнюю жизнь. Она была одинокой, несмотря на свой высокий социальный статус и огромные деньги в ячейке банка. А так же бездетной. Ее первая встреча с Тобирамой была вполне обычной, какой могла бы быть и вне игры, и произошла в кафе, где Узумаки сидела с заботливым и юным не столько телом, сколько душой большим ребенком Хаширамой в компании наблюдателей из свиты Старейшин их Кланов. Разговоры о погоде и развитии персонажей истощили себя, и что Мито, что Хаширама чувствовали себя крайне неловко под пристальными взглядами старых «местных» шиноби в отставке. Старуха со стороны Сенджу обладала крайне неприятным скрипучим, как песок на зубах, голосом и была донельзя бестактной. Она даже смотрела на Химе так, словно та породистая лошадь, спрашивала наблюдателя со стороны Узумаки о ее навыках, уровне чакры и возможности рождения сильных наследников. Когда же узнала о том, что та – Джинчуурики, так чуть ли не потирала ручки, то ли в надежде обрести еще один объект для снятия стресса воинов Клана, то ли от того, насколько усилит данная невеста Сенджу Ичизоку. Мито практически согласилась с Хвостатым Зверем, что старушке нужно отправляться на перерождение, когда она недовольно замолчала и сжала губы в куриную жопку. Узумаки переглянулись, не понимая ничего, а Хаширама с улыбкой поздоровался с новым действующим лицом комедии – юным альбиносом из Сенджу Ичизоку, что вырос у их столика. Женщина подняла глаза и обомлела. В четырнадцать Тобирама Сенджу был похож на ее племянника, который погиб в автокатастрофе по ее, Мито, вине полгода назад. Странно ли, что она поклялась себе вновь встретиться с парнишкой из Сенджу Ичизоку? Нормально ли женщине обещать себе приглядеть за призраком того, в чьей гибели она себя винила? Время шло, Мастер Печатей смогла справиться со своими призраками прошлого, чтобы уже по своей воле повязать себя с альбиносом. Она, как игрок, не могла иметь детей в «Мире Шиноби», поэтому парень, чье взросление происходило на ее глазах, чьи проблемы она постаралась разделить, стал ей сыном. Сыном, которого она похоронила прошлым вечером, и чьим образом, призраком мучает себя, стоя в сто восемнадцатой комнате. Сыном, который так и не узнал, что ее поучения были криком отчаяния, жалкой попыткой выйти из образа учителя. - Я не брошу тебя, Тора-чан, - произнесла Мито, преобразившаяся из-за воздействия демонической чакры: рисунок, напоминающий вибриссы, проявился на щеках, алые ногти преобразились в острые когти, а радужка глаза покраснела, зрачок вытянулся. Она покинула комнату. - Время узнать правду, Девятихвостый, - с силой биджу не составило труда обнаружить Хашираму, который в последнее время много времени проводил на кладбище в компании мальчишки из Учиха. Сенджу даже не обратил внимания, как Лист подвергся давлению демонической чакры, не говоря уже о появлении источника этой чакры поблизости. На могиле Тобирамы было немного цветов – лишь те, что оставили во время прощания. Мито отметила листья алоэ, что обнимали соцветия амаранта. Свой букет на могилу. - Что тогда произошло? Хаширама? - То, что я себе никогда не прощу, Мито, - серым голосом ответил Сенджу, который только и думал о том дне, когда потерял последнего члена своей семьи. Он стоял на коленях перед могилой, а рядом замер Учиха, сжимающий в руках «серебряный» Чидори, что бессильно искрил и даже не пытался спалить до черной корочки руку чужака. Даже он скорбел по своему хозяину, с которым прошел не много боев, но которому посвятил свое служение. - Я тоже не успел, Хаширама, - высказался Изуна. – Мы в равной степени виновны в его смерти.