Пряный сглаз

Крик разрезал тишину, точно нож. – Серла-ас! Он вскочил с кресла, подслеповато щурясь в темной комнате. Единственная свеча дрожала в дальнем углу, в окно жалко светил бледный краешек наливающегося месяца – света почти не было. Маева вскрикнула второй раз и стихла, будто захлебнулась в мутной толще болотной тины, как в детстве, когда, неаккуратно поскользнувшись, она свалилась в трясину и затянула сама себя на дно, и Серласу пришлось испытать не самые приятные чувства тревоги, страха, паники, злости, вперемешку с червивым ощущением облегчения, о котором он старался не думать. Крик раздробился на несколько осколков и мелкой крошкой осыпался под ноги. Показалось ли? Серлас шагнул к дверям ее маленькой спальни, прислушался. Ворочается, шелестит дешевыми простынями на старых перинах. Маева. Это имя стало ненавистно ему в тот миг, оно смешалось с привкусом крови на прокушенных губах и въелось в кожу с дымной гарью. Ты дал слово, Серлас, оберегать дочь Нессы, отмеченную ведьминой дланью, от таких, как кузнец Килран. Спасать и лелеять ее жизнь – и желать смерти за то, что боги забрали Нессу, а не ребенка, повинного в деревенских бедах. Когда она родилась, в старом Трали говаривали о ведьмином сглазе чаще, чем о христовом знамении и втором пришествии, а англичане, заезжавшие на ирландские земли, на всех рыжих косились с лисьим подозрением. Но рыжих во всей Ирландии было больше, чем рыбы в гавани, а в Трали – только она одна. Несса. Нес-са. Имя колючими шипами заскользило по языку и отравило ядом весь разум. Когда он пришел в Трали – пешком, на своих двоих, еле волоча ноги, – она была первой, чьи руки коснулись его грязного, в дорожной пыли и поту, лица. Она была первой, кто подал ему кувшин с колодезной водой, первой, кто заговорил с ним. Серлас и знать не знал, кто она такая, пока не заметил тронутые солнечным лучом ее вьющиеся пряди, выглядывающие из-под аккуратного чепца. Когда они познакомились, Несса была русой, а на бледном лице ведьминские отметины проступали едва-едва – их почти не было видно. Но потом родилась Маева, и волосы Нессы порыжели за пару дней. Серлас вздохнул, гоня прочь-прочь-прочь тугие воспоминания – те отпирали засовы в темнице его памяти и скрипели ржавыми петлями, вызывая лишь мигрень, а ее не унять было ни холодной водой, ни беспробудным сном. Маева сладко дышала за дверью своей спальни. Ведьма-девица, колдовская дочь. Вряд ли Несса ведала, кто ее отец – Серлас не задавал вопросов, но догадывался, что ответа он не получит. Она плакала вместе с новорожденной, бледнела, худела. Ее кожа становилась тоньше, пальцы рук уже, она вся уменьшалась, съеживалась. Исчезала у него на глазах. Он, обессиленный своей тянущей душу тоской, смотрел на нее, и видел лишь тень. Маева, кем бы она ни была, отнимала у Нессы все силы. И однажды в Трали за ночь выкосило половину скота. Половицы в комнате Маевы заскрипели– Серлас и не заметил, замерший, погруженный в пучину воспоминаний, от которых бежал всю жизнь. А потом дверь открылась, являя его взору заспанное лицо рыжеволосой девушки. Ведьма, ведьма. Спутанные кудри расползлись из косы и рассыпались в беспорядочном танце по углам плеча, лицо с россыпью песчинок опухло, глаза с болотной тиной, а не зеленью ивы, смотрели скучающе. Ведьма. – Так и будешь всю ночь камнем стоять у дверей? – спросила Маева заспанным голосом и зевнула, расправляя складки на длинной ночнушке, тонкой, точно паутина. – Для сторожевого пса больно велик и на статую не похож. Серлас не успел ответить, как она, запнувшись, обернув себя, вдруг проговорила: – Мне страшные сны снятся. Посидишь со мной? Он вздохнул и пошел за девушкой в комнату – точь-в-точь сторожевой пес. Когда Маева была помладше, ей часто снился огонь. То горел в ее грезах дом, то она сама, то – блеклые тени, зовущие за собой. Серлас всегда садился в изголовье ее постели и ждал, пока она уснет снова, потому что руку свою она прятала в его огромной ладони и тянула к себе. Мужчина вполголоса рассказывал ей сказки, скрепя сердце пел колыбельные, пока Маева не погружалась в новую дрему, уже без кошмаров. Теперь же она забралась на старые перины, закуталась в рваный плед и уставилась на него в ожидании. – Садись, – прошептала девушка. Просьба стекла на пол и поползла к ногам Серласа, о он одернул себя и сел, в изголовье кровати, как раньше. Маева устало откинулась ему на плечо, поерзала, пошипела, будто кошка. Устроилась. В комнате было душно, воздух пропах старостью, влажными досками, изъеденными временем и термитами. Где-то с прохудившейся крыши капала вода, мерным стуком разделяя секунды. – Мне мама снилась, – сказала Маева. Фраза слетела с ее губ и камнем ухнула вниз, им под ноги. В желудке Серласа осел холод. Маева вздохнула и продолжила, едва ли осознавая, что вдруг сегодняшней ночью она не царапает его нутро, а крошит, вгрызаясь в уже потрескавшиеся грани. – Когда она мне снится, мне страшно, – поделилась Маева. Серлас молчал и слушал, хотя злость, вновь одолевающая все его мысли, рвалась просочиться наружу. Ему Несса не снилась. Никогда. Таких, как Несса, англичане – а за ними и деревенские ирландцы – называли «порченными», ведьмой отмеченными. Говаривали, злая сила на них дыхнула, оставила отпечаток на волосах и лице, и, придет время, Бран заберет их себе в мир иной, переправит на ту сторону, и станут такие, рыжие, морригановыми воронами. Но Несса не была рыжей. Пока не родилась у нее Маева, она была русоволосой, и косы ее струились в ласковом солнечном свете – пряной осени, сизой зимы – ивовыми ветвями, а не ржавыми бликами ведьминого сглаза. Только Килран и его сыновья все равно пришли за нею, а на ребенка в колыбели не обратили внимания. Вытянули из постели ночью – едва занималась заря – и увели прочь в старый погреб. Накануне в кузнице случился пожар, у Килрана погибла кобыла и два осла. Огня рядом не было, соседей у его семьи не водилось, а ближайшим домом был их, Нессы, Маевы и его, Серласа. И Нессу нарекли ведьмой за одну весеннюю ночь. Маева не могла ее помнить. Ни лица, ни волос, ни голоса. Образ матери сплелся в ее младенческих мыслях в сказку, стал выдумкой, и из них двоих только Серлас помнил ее живую. Но во снах Несса приходила к дочери. И это злило его сильнее даже, чем то, что в смерти женщины виновата она, Маева, дочь колдуна, не иначе, подарившая матери ведьмин сглаз и след в волосах, по которой ее и нашли. Девочка не виновна. Сколько раз Серлас твердил себе эту истину, но мысленно проклинал день, в который родилась Маева. Несса любила ее больше себя, не выдала, не отдала на растерзание Килрану и другим. Погибла сама в костре, вырвав из Серласа, утопающего в горе, истерзанного бессилием и собственной немощью, обещание длиною в целую жизнь. Он ненавидел Маеву и клял себя за эту ненависть, что растекалась по его жилам, точно яд. Ненавидел и лелеял, как сокровище, и, раздираемый противоречиями, жил рядом с нею, заботился о ней. Жил ради нее – и не старел, сколько бы ни старался отыскать в себе хоть один седой волос или морщину или немощь в чреслах. Они мчались из города в город, огибали большие поселения, едва лишь Серласу казалось, что ее, дочь «порченной» Нессы, заметили и узнали. В Маеве многое было от матери, еще больше от отца, которого он не знал. Но их всегда находили.