Пряный сглаз

Туман стелился по-над гаванью, глотая звуки. Эхо расползалось над водной гладью и поглощалось белесым паром, холодным, зимним, таким, что вырывал изо рта дыхания и превращал его в льдинки. – Се-ерлас, – протянула Маева звонким голосом, чистым, как родник по весне. – Се-ерлас!.. Он обернулся, с трудом отводя взгляд от волн, сердито бьющих о скальный берег. – Сколько тебе, Серлас? – спросила Маева. Склонила голову, распахнула живые глаза, сплела пальцы тонких рук между собой в косицу. Серлас нахмурился, сводя кустистые брови к грубой переносице со шрамом поперек лба. Тот забугрился застаревшей полосой. – О чем ты?.. – Лет же! – Маева вспыхнула искрой и тут же погасла. – Лет тебе сколько? Он нахмурился вновь. Года текли и текли сквозь его пальцы, он и не пытался их считать, не теперь, когда на его глазах вырастала дочь Нессы. Ее года он знал все наперечет. Свои – только смутно. – Не помню, – ответил Серлас и сам отвернулся, словно она его словами задела. Маева хмыкнула, по-детски запрокидывая голову. – А я помню! – вскинулась, трелью прострелила в голове меж тучных мыслей. – Тебе уже много, очень много лет, Серлас! Ее тонкая маленькая рука ухватила его за мозолистую ладонь и доверчиво сжала. Серлас вдруг захотел скинуться с этого обрыва вниз, раздробиться о скалы и исчезнуть в бурлящей пене. Маева наблюдала за ним снизу вверх, пока он крошил себе разум. – Так много, Серлас, что ты уже и не знаешь, – прошептала она, и тихий голосок влился в уши, как тонкий ручей. – Мама говорит, ты года не считаешь, потому что забыл, как жить. «Мама говорит» – это Несса Маеве снилась. Давно, упорно, как будто девочка ее образ в своих ведьминых мыслях по кусочкам собирала, по осколкам разрозненных воспоминаний самого Серласа, отнимала у него то немногое, что он бы сохранил для себя. Маленькая дочь колдуна, колдовская девица. Забирала и забирала у него Нессу – «Расскажи, Серлас, о маме!» – тянула и тянула из него по словам, по слогам, по крошкам то немногое, что осталось в его памяти о ней. Русые волосы, коса до пояса, кудри из-под чепца; россыпь бледных веснушек на руках, что прятались под длинными рукавами льняных платьев; бледный тонкий нос; блеклые зеленые глаза с отражением в них каждой звезды на небе; полуулыбка – мягкий изгиб губ, верхняя тянет за собой нижнюю, но та противится, не желает поддаваться; кривой изгиб спины, торчащие лопатки и тонкая шея... – Мама говорит, – запинаясь, договорила Маева, – ты жить будешь, пока жить не научишься. Вычурная фраза, недетская вовсе – хлестнула его по щеке и въелась в кожу так, что он отмыться не сумеет ни сегодня, ни завтра. Серлас опустил голову к ней, рыжеволосой, смотрящей на него болотистыми своими глазами, и скрипнул зубами. Девочка знала, что плохой это знак, но руки все равно не отняла. – Поменьше тверди мне, что тебе мама говорит, – предупредил он. Только угрозы на упрямую девчонку не действовали вовсе с тех пор, как ей исполнилось... Девять? Одиннадцать? Ей вскоре тринадцатый год пойдет, а Серлас все еще думал, что маленькой дочери Нессы и пяти не минуло. – Ты скучаешь по ней? – Маева сдвинула брови, нахмурилась, недоуменно повела угловатыми хрупкими плечами. Точь-в-точь кукла из фарфора в витрине нового магазина, только одежда лохмотьями по земле стелется. Скучаешь ли? Ты скучаешь? Серласу горло свело судорогой, злость заклокотала в груди вперемешку с тоской, такой огромной, что распирала ребра и норовила выскочить, разломить изнутри кости. Обрыв потянул к себе с большей силой, взгляд метнулся с девичьего лица к краю, за край, в волны. Шумела и билась о скалистый берег вода, пенилась и бурлила, сердясь, ворча, накидываясь сверху волна на волну. Серлас стоял на краю обрыва и глядел себе под ноги, сжимая в грубой ладони маленькую нежную руку Маевы. Ты дал слово, Серлас. Вот и держи его. Он думал об этом сотни, миллионы раз. Несса выторговала с него обещание хранить покой и защищать жизнь своей дочери, и обрекла его на страдания, о которых он и мыслить бы не посмел. Он бы кинулся с утеса на следующее же утро после казни, но его от гавани утянуло данное Нессе слово. Маева была ее дочерью. А еще была дочерью колдуна. Потому тянуло Серласа от опасных мест, опасных людей, подозрительных взглядов и открытой вражды, как от балорового огня, словно поселился в нем, в самой груди, фомор и нашептывал ему свои указания. И отваживал от него смерть, подстрекал Бадб не заносить над его головой свой меч, не забирать жизнь – не сейчас, пока жива Маева. Не Серлас защищал ее, а она Серласа. И за то ненавидел он Маеву больше себя самого, но всякий раз боялся за ее тайну. На этот раз они пришли на рассвете. Серлас проснулся так, словно его вытолкнуло из ледяной воды и окунуло тут же в мороз зимы, хотя за порогом тянулось пасмурное лето. Мерк диск луны и тянуло по полу стылью, а закрытые ставни сердито скрипели от ветреного предрассветного дыхания. В этом утре было тревожное ожидание, оно висело над постелью, в которой заснула Маева, обернувшись вокруг него, в которой заснул он, не выдержав бессонницы – пусть время не трогало его тело, а смерть не брала душу, болезнь и сон были верными его спутниками. Серлас вдохнул и впустил в себя предчувствие беды, и оно тут же заскреблось в его груди, как в клетке. – Маева... – голос запнулся, надломился и рассыпался прямо по ним обоим, лежащим навзничь. – Маева, проснись. Она дернулась, локоть воткнулся ему под ребра. Позвонки пересчитались в его затекшей ладони. – Еще так рано, Серлас, – выдохнула Маева и перевернулась, размазывая тонкие длинные пряди рыжеватой косы по его лицу и шее. Нос защипало от пряного аромата. Серлас хотел сказать снов – открыл рот, втянул пропитанный ею воздух в легкие, почувствовал тянущую тревогу внутри себя и... Дверь спаленки распахнулась с грохотом, он рассыпался по тихой комнате и вонзился в сухие доски пола; заскрипели половицы, заскрипели стены, застонала дверь с ржавыми петлями. Серлас вскинулся быстрее молнии, но его тут же опрокинули навзничь и прижали лопатками к твердой старой перине, а крик Маевы утонул в огромной ладони смуглого Ултана. – Я обещал тебе, что найду! – рыкнул он, держа вырывающееся тело девушки, как тряпичную куклу. Зашедшегося рычанием Серласа сжимали руки Дорана, вымахавшего за эти года из мальчишки в мужчину, крепкого как скала. Грудь Серласа затянуло страхом, ужас сковал все мышцы сильнее чужих рук. Маева рвалась из ултановой хватки, как из пламени, немо кричала, захлебывалась и паникой за себя, и страхом за Серласа; Серлас мог только выть. Его встряхнули, перехватили руки за спиной и стянули веревкой, как зверя. Доран кивнул брату, склонился над Серласом, и лицо его перекосил оскал, разделил надвое. – Мы по твою душу пришли, колдун!