Пряный сглаз

Серлас никогда не был сильным. Он был сухопарым, худым, с выпирающими прутьями ребер и ключицами, торчащими из ворота старых льняных рубашек. Он был сломленным и разбитым многолетней тоской, и сил его едва ли хватало на его собственную длинную жизнь. Он никогда не был защитником. Доран стащил его с постели за волосы, и Серлас упал лицом вниз, царапая раскинутые ладони сухими острыми досками пола. В нос тут же ударил душный запах пыли, а кожу рук обожгло короткой вспышкой боли с ядовитым послевкусием. Маева вскрикнула сквозь зажавшую ей рот ладонь Ултана, дернулась, должно быть, потому как Серлас услышал оглушенным слухом возню и топот голых пяток. Раздался рык, грубый, хриплый, и тихий окрик, и сильная рука – не в пример сильнее его, Серласа, – ухватила его за спутанное вороновое гнездо волос да вздернула, как марионетку на базарной площади у шутов. Он вскрикнул, коротко, словно задыхаясь, потянулся руками к чужой ладони, но вторая, такая же, ударила его под горло, заставила хватать ртом воздух: внутри все сжало, перехватило, перетянуло, из глаз хлынули случайные ненамеренные слезы, а глухая боль затолкала вниз по гортани пыль с пола. – Пусти! – по ушам резануло маевиным криком, но он все равно был зажат в руках-тисках и не мог вырваться. – Пусти, пусти меня! Ултан кинул Маеву на пол, как и Серласа, и она повалилась на руки – прямо, как он до нее. – Не ты нам нужна, девчонка! Голос, словно ржавый молот, прибил ее к грудью к полу; Маева дернулась и оказалась под тяжелым сапогом Ултана. Серлас задергался, рванул прочь. Паника заходилась в нем диким зверем, которого он не сумел бы обуздать, даже если бы попытался: все тело свело судорогой, злость вперемешку с яростью плясали в его груди. Доран рванул его к дверям и за волосы же потащил вон из спальни; сильная рука управляла им, от корней волос растекалась по телу зудящая боль, резкая, как вспышки на небе молний с продолжительным громом, а в глазах у него все плыло и двоилось, и размывались очертания сумрачных кресел и камина в комнате. Вниз по лестнице, вон из дома во двор, откуда веет рассветом и холодом – тот стиснул бы ему кости, как всегда в такие дни, но теперь все его тело горело и рвалось, как чужое, из враждебной руки Дорана. Серлас рычал, метался, но он был слаб-слаб-слаб, он не умел драться и защищать себя, он не умел защищать и ее тоже. Маева скатилась по лестничным деревянным ступеням вниз не без помощи злой ноги Ултана, упала вниз лицом и осталась лежать, распростертая, на земле. – Маева!.. – тянущая боль в горле сменилась острым крошевом, крик прокатился по небу и застрял осколками прямо во рту. Доран вскинул Серласа на колени, наотмашь ударил в грудь. Он дергался и метался и игнорировал растекающийся по всему телу удар, словно не чувствовал его вовсе, а мышцы рвались, лопались, и весь он превращался в животное, дикое, инородное, чудовищное – обессиленное собственной яростью. – Маева! Она не поднимала головы и лежала, словно забытая, так что волосы ржавым тусклым ручьем стекали по ее худым плечам и вплетались кудрявыми прядями в солому на земле под ногами Ултана. Кровь стучала в ушах Серласа громким, оглушительным набатом: «Спасай, спасай, спасай-защищай, кровь пролей, убей, спрячь с глаз долой, укрой, сбереги, унеси, отведи напасть, не дай пропасть, не дай в пропасть...». В нем не было сил, он не был защитником. Маева лежала недвижная-неподвижная. Серлас дергался и метался, а мышцы рвались, лопались, и весь он превращался в животное, дикое, инородное, чудовищное... – Ты ответишь за все! – рыкнул Ултан, схватил его, схваченного, за горло и потянул вверх, так что вдох вновь застрял у Серласа в груди острым камнем и ухнул вниз, в легкие. – Я обещал! Обещал, что ответишь! Серлас сморгнул соленые слезы, перед взором все поплыло и размылось. Лицо Ултана вынырнуло к нему из туманной дымки, перекошенное и багряное. – За отца ответишь и за сестру, колдун!