Улицы грешных

Оскар Нюстрём не помнил свой первый день в школе, но он точно помнил задание на дом, которое получил тогда. Надо было рассказать о самой лучшем событии или вещи, или человеке в своей жизни. Оскар точно помнил, как перед ним какая-то девочка, имени которой он так и не выучил, рассказывала о своих родителях; мальчик, сидевший рядом, рассказывал про своего пса. Нашелся даже ученик, поведавший, что самое главное в его жизни – это шоколадное мороженое. И потом настала очередь маленького Оску. - Самое главное для меня – это наша квартира, - робко начал он, оглядывая одноклассников и сдувая со лба золотистую кудряшку. – Она очень большая, - он скосил глаза на учительницу. Та казалась недовольной. - И это всё, что ты можешь сказать? – недовольно скривилась она. Учительница была ещё очень молодой. Позже Оскар понял, как ей, должно быть, было обидно слышать о том, что её первоклассник больше всего ценит жилплощадь. Но тогда её слова его приободрили и, набрав чуть воздуха, он продолжил: - У нас большая квартира, и это очень здорово. Потому что с нами может жить моя няня, когда она очень устает, и не в силах доехать до дома. У няни есть своя комната. И ещё она остается с нами, когда ни папы, ни мамы нет дома. Няня помогает маме готовить, стирать и всё такое. И поэтому я очень люблю свою квартиру, ведь в ней есть место для няни, и место, где ей можно работать и отдыхать. А ещё больше я люблю мамочку, и я очень радуюсь, если она дома. Но ей всё равно надо работать, она много читает и печатает. Моя мамочка - врач и преподает в университете, - Оскар снова сдул со лба чубчик. – Лучше, когда мама работает дома, и я очень рад, что в нашей квартире есть место, где она может поставить свои рабочие штуки, хотя в её комнате и очень тесно. А ещё я очень люблю свою квартиру, потому что у нас есть большой-большой белый стол. Вряд ли бы он поместился бы в другой квартире. А если бы у нас не было такого стола, то нам некуда было бы усадить папиных и моих братьев. А ещё у папы есть сестра. У мамы тоже есть сестра, но она реже к нам приезжает. А братьев у папы трое. У них у всех свои дети, мои братики. И ещё у меня есть родненький братик Сигурд. Он большой, ему уже пятнадцать лет, и он учится в школе последний год. И потому, что я могу жить с ним в одной комнате я тоже очень люблю нашу квартиру. У нас есть много полок с книгами, их читает братик. Я зову его Рыжиком. Он научил меня играть в футбол и кататься на велосипеде. У нас есть ещё сестричка. Она самая красивая на свете, даже красивее мамы. Я даже не знаю, как бы сильно я плакал, если бы мы не могли быть все вместе. Моя сестра тоже живёт с нами, и я всегда могу её обнять. А ещё наша квартира очень замечательная, потому что только в ней папа не задевает головой потолок. Правда, папа редко бывает дома. Он доктор и лечит людей на войне. Иногда папе тоже приходится стрелять, потому что какие-то глупые люди хотят его убить. Я очень люблю папочку, и когда он приезжает, люблю лежать с ним рядом на кровати. И вот ещё поэтому я тоже очень-очень люблю нашу квартиру. Папа очень большой, и ему нужна большая-большая кровать, когда он приезжает. Иногда папочка спит на диване, и тогда у него с утра болит спина, и мне его очень жалко. А ещё мне нравится окно в нашей кухне. Я могу забраться на подоконник и смотреть, что продают в магазине комиксов. Это очень замечательно. Вот. Тогда Оскара особо отметили, но он не очень понял, за что, и попросили записать свой рассказ. Писать семилетний сын доктора Нюстрёма умел и старательно накарябал на перемене свою речь, слегка испортив о себе впечатление – уже в этом возрасте он был обладателем типичного врачебного почерка, что, впрочем, было не удивительно, ведь он был сыном, внуком, племянником и братом эскулапов. Именно найденный двадцать один год спустя листик заставил Оскара грустно улыбнуться. «Даже странно. Обычно с возрастом то, что в детстве казалось большим, начинает представляться маленьким, а у меня наоборот. Квартира казалась большой, а сейчас – ещё больше». Он вздохнул и глянул во двор. Стояла поздняя зима, машины почти плавали в лужах подтаявшего снега. «Раньше во дворе мы играли с соседскими ребятами, когда родители не отпускали в парк», - вздохнул он. Оскар был в той же самой квартире, которая когда-то принадлежала его родителям, а теперь ему. Уже шесть лет, как не было на свете его отца, годы забрали и его мать, сестру и брата, оставив их в его памяти навсегда молодыми. Сквозь тучки пробился одинокий солнечный лучик, ласково лизнул нового доктора Нюстрёма по щеке. Он грустно улыбнулся. - Спасибо, Рыжик, - шепнул он со смешком. – Я справлюсь. В квартире почти всё осталось на своих местах со времён последнего ремонта – у Оскара не было ни малейшего желания что-либо менять. Он прошёл по коридору из бывшего кабинета матери в гостиную, совмещенную с кухней, где на диване в весьма соблазнительной позе устроилась его жена. Воспользовавшись моментом – падчерица играла в своей комнате – молодой человек потянул руку к маняще просвечивавшей сквозь блузку груди. - О Боже, - женщина хохотнула и ударила его по пальцам. – Ну, хватит уже. Почувствовав лёгкое разочарование, Оскар заглянул к дочери. Она жила в комнате, которую когда-то занимала Сигрид, а большая детская до сих пор хранила следы пребывания в ней двух мальчишек – на полках гордо выстроился настоящий автопарк, до сих пор любовно пополняемый, не смотря на все усилия жены. «У нас будет сын, и он будет с ними играть», - легко парировал он, хотя знал, что больше рожать супруга не хочет. Пообнимав падчерицу, Оскар пошёл в спальню. Когда-то это была комната его родителей, теперь здесь спал он сам со своей женой. Оскар с гораздо большим удовольствием остался бы в своей бывшей детской, хотя там всюду были воспоминания. Мешало и то, что он был Нюстрёмом. Все мужчины в семье были высокими, но он обогнал даже своего отца, и не умещался на стандартной кровати со своим ростом в два метра и одиннадцать сантиметров. Нестандартную двуспальную кровать даже в разобранном состоянии нельзя было занести в обычный дверной проем в обычную комнату, но старая постель родителей всё ещё была пригодна к использованию в их бывшей спальне. Ложе – а иначе назвать этот предмет мебели было сложно – стояло прямо под окном. Оскар внезапно вспомнил, что при родителях здесь были фотографии в рамках, фото детей, единственного внука, фото со свадьбы. Теперь там стояла какая-то абстрактная фигура из черного пластика. Куда всё это делось, спрашивать было бессмысленно, Оскар и так чувствовал раздражение жены. Он вздохнул и вернулся в бывший кабинет матери, где, в одной из коробок на стеллаже он нашёл убранные Мэри-Энн снимки. - Папа! Папа! – в коридоре раздался звонки голосок Деборы. – Мама говорит, что тебе звонят с работы! - Иду, - он выхватил верхнюю рамку и пошёл на зов. В гостиной Оскар примостил фото на книжной полке и только тогда посмотрел на него. Это был старый снимок, сделанный на даче Феликса. Хозяин, его сын, внук, Сигурд, обнимавший одной рукой Андреаса, и сам Оску старательно корчили рожи для входившего в моду селфи. «Он опять бухает?» Микаэль тупо смотрел на экран своей «Нокии». Он не совсем понимал, о чем ему пишут. «Да вроде все ок», - набрал он, стёр, подумал ещё. Сообщение было от Лайлы. Так что речь могла идти только об их отце, но Андреас в последнее время не прикладывался к бутылке. То, что отец попивает, Микке понял ещё до того, как переехал к нему жить. А позже не замечать это стало невозможно. Иногда мужчина подолгу сидел у моря, думая о чём-то своём, рядом с ним чаще всего была бутылка с виски. Иногда он пил и дома, когда думал, что сын не видит. Но в последнее время всё было хорошо. Микаэль не замечал ни легкого аромата алкоголя, ни депрессивного состояния, ничего. «Он был в порядке, когда я видел его в последний раз», - признался он сестре. Та не замедлила перезвонить. - Ты что, не живёшь дома? – язвительно спросила девушка. Сзади что-то грохотало и шумело. Микке понял, что она идёт по улице. - Лайла, что случилось? - Нет, ты ответь, я первая спросила! - Живу, но, ты же знаешь, что у меня лекции и работа. Я иногда сутками не бываю у нас. Так что с отцом? - Я сваливаю через две недели, зашла сказать: «бай-бай», - раздалось чавканье. Лайла старательно пережевала жвачку и продолжила. – Он торчал на террасе и пялился на море, ну, знаешь, как он это делает. Сначала вообще нифига не видел меня, потом позвал тебя. Ну, подумал, что это ты пришел. - И что? - Ну, я посидела и свалила, он как заторможенный был. Уронил что-то пару раз, пока я там была. Так он не бухает, нет? Может, уже на какое-то говно переключился, а? - Лайла, он был в полном порядке позавчера. И до того несколько месяцев не брал в рот ни капли, только по пятницам вечером выпивал немного вина, - Микаэль задумчиво посмотрел в зеркало напротив своего шкафчика, изображение его нисколько не удовлетворило, но изменить что-то ещё в своей внешности он был не в силах - И долго тебя ещё там не будет? - Где? - Дома, - Лайла уже тринадцать лет не жила вместе с отцом. Она постоянно обитала в США, вместе со своей матерью, оставшейся там после развода, но стабильно несколько раз в год приезжала в Финляндию, и во время одного из таких визитов Микке и познакомился с сестрой. Девочка была ровесницей Аникки, но ещё невыносимее и ужаснее. Лайла весила как детёныш бегемота, красила волосы в зелёный и носила кольцо в носу. Она пила и кутила с сомнительными компаниями, но с братом они быстро нашли общий язык. Микаэль не мог назвать ни одного человека, который бы так заразительно хохотал, так весело танцевал и так искренне чему-то радовался. Им было хорошо проводить время вместе, хотя они нечасто это делали. Самым главным качеством Лайлы, на взгляд её единокровного брата, была привязанность к Андреасу. Единственное место, которое она называла «домом», был коттедж их общего отца. Поняв, что молчание затягивается, Микаэль тяжело вздохнул. Ответа на её вопрос он не знал. - Ты ебанутый, - протянула в ответ девушка. – Он тебе готов позолотить зубную щетку, а ты гробишь здоровье за центы. - Слушай, давай не будем, а? Я позвоню отцу. Если всё в порядке, значит, всё в порядке, если нет, я тебе дам тебе знать. Он набрал номер Андреаса с тяжелым сердцем. Тот словно ждал его звонка и тут же поднял трубку. - Микаэль, сынок, где ты? - Пап, я на работе, вообще-то. Я всегда в этот день работаю. Андреас помолчал. Микаэлю было неудобно, но он понимал, что если не настоять на своё сейчас, то ничего никогда не изменится. - А где ты был вчера?.. Позавчера?.. - На работе. В универе. На репетиции. Папа, ты же знаешь мой график, я специально повесил его тебе на холодильник под телефон доставки пиццы. Ты всегда можешь посмотреть, где я. - Да, да, конечно. Но ты мог мне позвонить? - Я звонил вчера. И позавчера тоже. Папа, я уже взрослый, не надо… - Мне страшно за тебя, сынок, - Андреас на том конце провода отчетливо всхлипнул. – Микке, пожалуйста, ну брось ты эту работу. На что тебе не хватает? Я тебе дам денег, ты же знаешь, мне для тебя ничего не жалко. - Папа, мы тысячу раз уже говорили, что я не буду сидеть у тебя на шее. Всё, мне пора. Я буду дома завтра поздно вечером. Удачного дня. Микаэль посмотрел на потухающий экран мобильника, извлёк из рюкзака Библию и открыл нужное место.