Улицы грешных

Оскар сосредоточенно смотрел в монитор. Было уже поздно, но он всё ещё был в своём рабочем кабинете в Центре Нюстрёмов. Здесь ему было уютнее, чем дома, особенно если говорить о доме в последнее время. Фразы для очередного исследования никак не желали ложиться на бумагу, но он усиленно пытался работать, и отвлёк его только звонок. - Привет, Энди, - взгляд на номер заставил его немного расслабиться. – Слушаю тебя. - Привет, Золотце. Ты ещё не спишь? -Нет, я на работе. Что такое? Голос у тебя усталый. - Ничего, - старый друг вздохнул. – Ты завтра занят? Я хотел выпить пива. - Днём я на работе, разве что вечером… Хотя, погоди, я же уговорил жену сходить в оперу. Может, на выходных? - Да… Да, не знаю, но давай попробуем. Оскар… - Да, Энди? - Нет, ничего. Ладно, созвонимся, Золотце. Это прозвище всегда возвращало Оскара в детство, в те времена, когда всё ещё было хорошо. Подумав об этом, он внезапно, абсолютно неожиданно для себя осознал, что всё рухнуло ещё давно, в один миг. Судьбе было угодно сделать несчастными многих. Схватившись за не замедлившую разболеться голову, он попытался понять, когда закончилось его детство. И память снова услужливо вернула его к первому дню в школе. Хотя он не был уверен, что это был самый-самый первый день. Подумав, Оскар припомнил, как цеплялся за руку няни и трясся от страха в день начала занятий, а уже потом рассказывал про квартиру. А чуть позже случилось это. В тот день он впервые шел из школы один. Выйдя за ворота (за ними было и старое, и новое здание) он оглядел эту полупустую улицу от края до края. Заметив слева ватагу мальчиков постарше, Оскар пошёл направо. Светило теплое августовское солнышко, весело шуршали начавшие опадать листья и шины проезжавших мимо автомобилей. Оскар попрыгал на одной ножке, прижался носом к витрине магазина. И понял, что не никогда не был в том месте, где сейчас находился. Шумная автострада, блёклые домики, телефонная будка – всего этого он никогда раньше не видел. Его, совсем как взрослого, бросило в пот. Оскар был домашним ребёнком и всего несколько раз выходил на улицу без родителей или няни. В магазин на другой стороне улицы, который было видно из окна квартиры. Мальчик был в панике – он не знал, как ему вернуться домой. Он попытался пройти назад, к школе, где должны были быть брат с сестрой и учителя, но не мог найти дорогу . Сердце упало в пятки. Оскар застыл посреди улицы и с чувством разревелся. Уже через минуту какой-то герр остановился рядом с ним и участливо что-то спросил, отчего Оску разрыдался ещё больше. Герр говорил по-фински, а мальчик по-фински не знал ни слова. Ещё через пять минут вокруг ребёнка собралась толпа. Мужчины и женщины, все они пытались как-то помочь очаровательному мальчугану с золотистым кучерявым чубчиком на лбу, но никто из них не обращался к нему на его родном языке, и Оскар всё сильнее бился в истерике. - Эй, Золотце! Звонкий голос, позвавший его, заставил резко замолчать. Рядом, у фонарного столба придерживала велосипед Сигрид. - Ты чего? – сестра приподняла бровь. - Заблудился, - хлюпнул носом мальчик. - Глупыш, - она протянула ему руку. – Пошли. Оскар поплёлся за гордо ведшей его за руку сестрой. Он не понимал, почему несколько мужчин обернулось им вслед. - Какой ты глупый, - опять повторила сестра. – Совсем, совсем глупый. Ты пошёл не в ту сторону. Вот, видишь, тут школа? Нам туда. Вот, а теперь направо. Видишь наш дом? - Вижу, - Оскар ещё хлюпал носом. – Ты со мной? - Глупый ты, - Сигрид покачала головой и её кудряшки забавно подпрыгнули. – Конечно, нет. Иди, давай. Ключи от подъезда и квартиры Оскару выдала вчера страшно гордившаяся им няня, и дверь он открыл сам, после чего снова едва не расплакался от ужаса. В прихожей, рядом с дверью в маленькую ванную, лежал платяной мешок, из которого торчал узкий футляр. Это могло означать только одно: приехал папа. Доктор Мартин Нюстрём, как и рассказал в тот день или немного раньше, его младший сын, был военным врачом миротворческой миссии, а в оставшееся время урывками работал в семейной клинике и читал курс по военно-полевой хирургии в Офицерской Школе Финляндии и на факультете медицины в Университете. В январе того, тысяча девятьсот девяносто второго года, он сел в самолёт, летящий в Югославию, и до сих пор от него было мало вестей. Теперь его дорожный мешок и небольшой чемоданчик стояли рядом с ванной, заставив Оскара в испуге прижаться к входной двери. Своего отца мальчик обожал до безумия, и так же сильно боялся. В детстве младший сын доктора Нюстрёма был очень худеньким мальчиком - меньше своих сверстников, - и привык к любви и ласке. К своим семи годам он успел выяснить, что первый день пребывания отца дома может ознаменоваться громовым ором доктора Мартина, стуком кулак по столу и бурной руганью с женой. Вернувшись из горячей точки, военный медик сурово кидал вещмешок и автомат - и, молча, не здороваясь ни с кем, шагал в большую ванную, где не меньше часа отмокал в теплой воде. Потом он также молча ел, иногда поглядывая на чисто умытых и испуганно молчавших детей, после чего кивал жене на спальню и исчезал за распашными дверьми до утра, а то и обеда следующего дня. После этого доктор Нюстрём превращался в достаточно милого человека, с радостью возился с детьми, много шутил. Но до того ему лучше было не попадаться на глаза. Любой звук, отсутствие домашних за столом, неприбранная постель или невкусная еда провоцировали приступ бешенства. Оскар трясущимися руками пытался расстегнуть свою курточку, но пальцы не слушались. В верхней одежде же в детской появляться было строжайше запрещено, и если бы отец заметил его в таком виде в комнате, ему было бы несдобровать. Помощь пришла неожиданно – из их спальни вышел Сигурд. Старший из братьев мгновенно оценил обстановку и за считанные секунды избавил младшего от куртки и кроссовок. Взяв Оскара за руку, подросток затащил его в детскую. - Папа приехал, - прошептал он, вздыхая. – Руки потом помоешь, перед ужином. Оскар вздохнул с облегчением – шуметь водой в ванной ему совсем не хотелось. Вместо этого он обнял брата и потёрся лбом о его спину. Они ещё немного посидели в комнате: Сигурд делал уроки, едва слышно шелестя страницами, а Оскар листал свои новенькие учебники. Настоящих домашних заданий ему ещё не задавали. Потом братьев позвали ужинать. Во главе стола возвышался их отец, всё ещё мрачный и замкнутый, рядом было место старшего сына и дочери. Хозяйка сидела напротив, напряженно следя за тем, как единственная служанка, она же няня детей, наливала хозяину суп. Мальчики уселись по обе стороны от отца, пустовало только место Сигрид. Профессор Нюстрём сделала большие глаза и чуть приподняла бровь, но оба его сына предпочли промолчать. - Где? – Мартин скорее прошипел одно единственное слово, даже не показав, взглядом на пустующий стул. В этот момент входная дверь распахнулась и Сигрид влетела в квартиру. - Мамочка, нянечка, я дома! – пропела она, влетая в кухню. И замерла, увидев нависающего над столом отца. Её лицо на секунду стало каким-то злым и рассеянным, но на губах быстро вновь появилась улыбка. – Здравствуй, папулечка. - Где ты шлялась? – доктор Нюстрём устремил взгляд на дочь. Чтобы узнать, где она была, он даже толком не разжал губы. Взгляд девочки на секунду застыл. Оскару он показался ледяным как мороженое. - Я искала Оску! – быстро выпалила она. – Оску потерялся. Мне его учительница сказала, что он пошёл не в ту сторону. А ещё мне надо было занести однокласснице учебники, она заболела, я же не могла оставить её без книг. А Оскар всё ныл и плакал, просил, чтоб я его довела до дома. Мне пришлось его вести сюда, а потом ехать на велосипеде к той девочке. Кучу времени на него убила! - Ты, - доктор Мартин теперь уже не смотрел на сына. – За мной. Оскар едва не пискнул, опасливо покосился на брата. Самым страшным наказанием в семье считалось пойти за отцом в кабинет, где провинившегося усаживали в старое скрипучее кожаное кресло, после чего долго и жестко, с сарказмом разбирали проступок. В редких случаях доктор Нюстрём мог и покричать. Своим семилетним умом, ещё не до конца оторванным от родительского, маленький Оскар чувствовал, что сейчас на него буду орать. Сжавшись в кожаном монстре, мальчик с ужасом смотрел на пылающего гневом отца. - Подумать только! – доктор Нюстрём навис над ним. – Тебе уже целых семь лет, а ты всё держишься за сестрины юбки! И не стыдно тебе?! Ну и балбесом же ты растёшь! Мальчик ещё сильнее сжался, слушая топот папиных ног. Ему очень хотелось плакать, и он не чувствовал себя виновным. На глазах навернулись предательские слёзы. - Вот, ещё и ревёшь аки девица! Позорище, а не ребёнок! Оскар не выдержал и расплакался, глядя на большой зависший над ним кулак. Отец никогда его не бил, но страх перед ударом был больше осознания того, что Мартин Нюстрём не способен на такое. Абсолютно неожиданно дверь в комнату распахнулась, и между отцом и мальчиком появился Сигурд. - Папа, не бей его! – закричал подросток. - Папа, пожалуйста! Оскар с удивлением уставился на братову спину. Ворваться в святая святых во время экзекуции было немыслимым преступлением, за которое полагалась неделя без сладкого и запрет на просмотр мультиков. Между тем, спина Сигурда показалась мальчику невероятно надежной, широкой и спасительной. Он обхватил брата за пояс и с ужасом стал ждать. - Папа, Оску второй день как ходит в школу! Конечно, он заблудился! Папа, пожалуйста! Оскар всё ещё ждал удара, прижимаясь к брату, и тихо всхлипывал. Доктор Мартин тяжело дышал. - Золотце, так ты в этом году пошел в школу! – когда врач заговорил, его голос был уже теплым. – Мой маленький мальчик пошёл в первый класс! Большие, сильные отцовские руки оторвали Оскара от кресла. Мартин весело посмотрел на него и растрепал волосы сына. - Это надо отметить! – мужчина схватил старшего сына за руку. – Пойдём! Уже через минуту они втроём шли по улице. Доктор Мартин гордо держал Сигурда за руку, а Оскар сидел на отцовских плечах, возвышаясь над всеми прохожими. - Мой маленький мальчик пошёл в школу, - поделился врач с продавцом, покупая детям конфеты. – А старший у меня очень смелый, славный мальчик. Я ими очень горжусь! Он выдал детям по пакету с жевательным мармеладом и повёл их гулять на набережную, не смотря на то, что на дворе был уже поздний вечер. Таким счастливым, как в тот день Оскар больше никогда не был. Незадолго до очередного отъезда отца появились первые признаки того, что скоро всё будет плохо, но тогда этого никто не понял. В тот вечер Сигурд с отцом играли на рояле в четыре руки. Инструмент, принадлежавший когда-то семье Адлербергов, белый, глянцевый и блестящий появился, когда они переехали в эту квартиру и был предназначен в первую очередь для детей. Одис считала обязательным для всех троих хотя бы начатки музыкального образования. Закончив этюд, Сигурд ещё раз пробежался пальцами по клавишам. - Папа, почему у нас есть этот монстр, а гитары нет? - Зачем тебе? – доктор Нюстрём был в благостном настроении. – Ты же не умеешь на ней играть. - Умею, - возразил подросток, задумчиво перебирая клавиши. – Я хочу играть в группе, но для этого мне надо репетировать. - В группе? Доктор Нюстрём расхохотался. - Да кто пойдёт лечиться к тебе, если ты будешь на сцене кривляться? У хирурга должна быть хорошая репутация! Сигурд снова взял несколько аккордов и решительно заявил: - А я не хочу быть врачом. И хирургом-то точно быть не хочу! На некоторое время в гостиной стало очень тихо, а потом слегка осипший отец семейства произнёс: - Чтоб я такого больше не слышал. Мартин уехал через неделю, и действительно не слышал, как его старший сын ругался из-за выбора профессии с матерью. Из воспоминаний Оскара вырвало громкое покашливание над ухом. Вздрогнув, он обнаружил рядом с собой Эдну - руководителя второй лаборатории. - Вот отчёты, - ирландка швырнула ему папку. – По почте не переслать, сервер таких гигантов не переправляет. - Послала бы пневмопочтой, - талмуд и в самом деле устрашал. – Или разбила бы на файлы. - Я одна не справлюсь, - женщина покачала головой. – У меня помимо тебя куча работы. Давно уламываю твоего дядю взять мне помощника. Подсоби, а? Микаэль вернулся в комнату младшего медперсонала, к своему удивлению застав ночную смену бодрствующей. - Виртанен! – старший смены тепло улыбнулся ему. – Хоть ненадолго оторвался от работы, псих ты наш ненаглядный. Юноша фыркнул и поздоровался с начальством. Микке не мог нарадоваться, что взял себе отцовскую фамилию. Никто от него ничего не ждал, никто не смотрел заискивающе в глаза, пытаясь угодить – нет, не ему, а всем, кто стоял за ним, многочисленным Нюстрёмам со званиями и заслугами. Его никто не ненавидел, думая, что для него с детства готовили должность. Здесь он был просто Микаэлем Виртаненом, парнем из Турку, смышленым студентом первого курса медицинского, подрабатывающим в свободное время. - Виртанен, отдыхай, ты мне здесь не нужен, а тебе ещё ночной обход делать, мы график на завтра обсуждаем. - Так я тоже работаю! - Нет, у тебя выходной. Ты за Мирью выходил в прошлом месяце, - старший отмахнулся. – У тебя выходной, забыл что ли? - Забыл, - признался парень. Можно было пойти репетировать, в зал, на тренировку, но совесть напомнила ему о недавнем разговоре. Он сел в угол и набрал смс отцу: «У меня ВНЕЗАПНО завтра выходной. Если хочешь, можем что-нибудь придумать». «Я встречу тебя у универа??» Ответ пришёл так быстро, что Микке подумал, что отец сидел где-то с трубкой в руке в ожидании сообщения. «Ок, па : )» Отца Микаэль увидел издалека – тот бросился к нему, как только юноша появился из дверей факультета. Андреаса вполне можно было принять за одного из студентов – подтянутый, без следов возраста на лице, современно одетый, он не отличался от большинства учащихся, раве что был много красивее. Но Андреас выглядел лучше почти всего населения страны, так что Микке на брал это в расчёт. - Привет, сынок, - мужчина крепко обнял его. Иногда такое бурное проявление чувств смущало Микаэля, но он смирился и с этим. В конце концов, Андреас и в самом деле любил его. - Па, привет. Ну что, у тебя есть планы? - Пошли, погуляем, а то ты света белого не видишь, - Андреас взял его под локоть. – А потом поедем в центр, поедим. Или хочешь сразу поехать в Камппи? - Поехали, - Микаэль зевнул. – Я с дежурства, долго не продержусь. Парню показалось, что отец не слишком доволен его ответом, но кивнул и повёл его к машине. В городе они посидели в «Хард Рок Кафе», любимом месте Андреаса, съели по гигантскому бургеру с гарниром, запили обильный обед сидром. - Ну что, пройдёмся и завалимся на какой-нибудь гиг? - Не, - Микке потянулся. – Поехали домой, а? Я посплю, а потом вечером киношку поглядим или поиграем. Покажешь мне тот рифф? Андреас поджал губы, но снова промолчал. - Не хочешь проводить со мной время? – внезапно выпалил он. – Я слишком для тебя скучный? - Пап, что за бред?! Если бы я не хотел, я бы сообщил, что у меня выходной кому-нибудь ещё, а не тебе, сейчас я реально устал. - Брось чёртову работу и не будешь так выматываться. Я совсем не вижу тебя. - Я хочу сам всего достичь в жизни, и мне надо с чего-то начинать. - Ты ничего не достигнешь, если будешь торчать в больнице в ночные смены. Ты талантливый парень, тебе надо больше репетировать, выступать, а ты… - Папа, я всё это делаю! Ты, между прочим, работал в магазине грузчиком, пока не получил образование. Не надо учить меня… - Я не учу тебя! – взорвался мужчина. – Ты – мой сын, мой единственный сын, я скучаю по тебе, я волнуюсь за тебя, я хочу уберечь тебя. Микаэлю стало стыдно, но свобода была ему очень дорога. После нескольких лет, когда он едва ли не дышал по указке, ему хотелось жить. - Пап, прости, - он протянул отцу руку. – Пошли, походим, только недолго, потом домой, я посплю, и мы посмотрим кино. Вдвоём. Лицо Андреаса просветлело, он улыбнулся и сжал руку сына в своей. Потом он наклонился и коснулся губами его лба. Такие проявления нежности на публике всегда очень смущали Микаэля, но он старался это скрыть, чтобы не обижать отца и без того чувствительно воспринимавшего всё, что связано с их родством. Во время прогулки они добрели до блошиного рынка. Как и всегда, зимой, да ещё в будний день, торговцев было раз-два - и обчёлся, но Микке сразу приметил лоток с дисками и, наплевав на всё, как автомат прошагал к неустойчивому столику и с головой ушёл в изучение ассортимента. - Что-то конкретное ищешь? – поинтересовался продавец, пододвигая ему ещё одну коробку. - Нет, - юноша перебирал пластиковые футляры, наслаждаясь звуков ударов одного о другой. И тут в руки ему попалось что-то бумажное. Он вытянул диск из кучи и поднёс ближе к глазам, чтобы разглядеть в сумерках обложку. «Evergreen», - прочитал он название. «Years of living». Простой чёрный фон, красный шрифт называния в шапке наверху, посередине называние альбома. Микке помнил, что это был дебютный EP группы, после которого они уже записали полноформатник. Миньон считался редкостью, и даже Андреас с большим сомнением высказывался на тему наличия его в собственной домашней коллекции. Юноша перевернул коробку, чтобы увидеть короткий трек-лист и фото группы. Посередине стоял Сигурд Нюстрём: тогда он ещё носил очень длинные, вьющиеся как у Ди Снайдера, пергидрольные кудри. - Бери, всего двадцатку возьму, - зашептал продавец. – Только не показывай никому! Это редкость, мне подарил брат, он знавал их первого барабанщика. Всего двадцатка! Микаэль хмыкнул и попросил развернуть буклет. - Да ладно тебе, дома посмотришь. Бери, бери,- убеждал его продавец. – Ты больше нигде его не купишь за такие деньги. - Да два с половиной красная цена ему, - не выдержал парень. – Он же потрепанный весь. И буклет посмотреть не даешь. А вдруг тут только коробка, даже диска нет? Или болванка вся в царапинах? Микаэль поднял глаза от коробки и ухмыльнулся продавцу, как-то странно на него смотревшему. Продавец открыл рот, чтобы что-то сказать, и тут на плечо Микаэлю легла отцовская ладонь. - Малыш, ты что-то нашел? Юноша всё ещё с улыбкой показал ему диск. Андреас заметно оживился и, прижавшись щекой к щеке сына, разглядывал находку. Его вряд ли мог остановить уже не протестовавший торгаш, мужчина легко вскрыл картонную оболочку и достал буклет. - Какими мы были молодыми, - с ностальгией протянул музыкант, крепче обнимая сына. – И сколько просят? - Двадцатку. Андреас присвистнул и полез за бумажником. - Когда мы это выпустили, - сообщил он продавцу, - То не могли продать и за… Постойте, сколько это будет в евро? За два. И тогда они были ещё новые. Мы сами втюхивали их на концертах. Сойдёмся на десяти? Торговец молча взял деньги, кивнул, но взгляда от них не оторвал. - Пойдём? – Андреас крепче обнял Микаэля и кивнул в сторону центра. – Я ещё хочу побыть с тобой вечером, когда ты проснёшься. - Пошли, - юношу очень интересовала реакция продавца, но ему ничего не оставалось, кроме как пойти за отцом. Дома он заснул почти сразу же, упав на кровать прямо в одежде, когда решил внимательнее изучить буклет. Внутри был текст почему-то только одной песни и несколько фотографий ещё и в самом деле очень молодых людей. Судя по фону, фото были сделаны на репточке. Микке успел подумать, что сейчас он немногим старше улыбающегося Сигурда, и рассмотреть фото. Он улыбался в каждом кадре, и везде его обнимал лучший друг, также крепко, как сейчас он обнимал сына. Микке хмыкнул, разглядывая приятелей, одному из которых было суждено стать его отцом. Оба были очень красивы: длинные вьющиеся волосы Сигурда отнюдь не казались нелепыми. Даже на старом снимке было видно, что у него была прекрасная кожа ровного, тогда ещё бледного оттенка, тонкие, хрупкие ладони человека, бывшего одновременно и музыкантом, и врачом, и потомком аристократов. На момент выпуска альбома ему, должно быть, было шестнадцать – семнадцать лет, но он казался немного старше, почти ровесником Андреаса. Тот был сильно выше, шире в плечах, с густыми черными волосами и пронзительным горячим взглядом: ему, должно быть, было около девятнадцати. Полностью рассмотреть вкладыш Микаэль не успел – он слишком устал, за несколько почти бессонных ночей. Он проспал четыре часа, а когда проснулся, в доме стало почти также темно, как и за окном. Мике потянулся и заметил, что отец заходил к нему – в углу мягкий свет разливал ночник, но лампа над кроватью, которую он сам зажигал, потухла. Ни буклета, ни футляра с диском рядом не было. - Пап, - тихо, по привычке позвал он, чувствуя панику. В первое время, после того, как Андреас забрал его из больницы два года назад, они спали вдвоём, внизу и, просыпаясь, ему хотелось убедиться, что отец рядом. Ответа, конечно, не последовало. Он уже давно жил в собственной комнате. Уняв бешено колотящееся сердце, Микке сел. Всё было, как обычно. Его стол, заваленный конспектами и справочниками, стул со снятой, но так и не разобранной одеждой, прикроватная тумба. Он всегда чувствовал себя неуютно, просыпаясь не по будильнику в одиночестве, и сегодняшний день не был исключением. Юноша потянулся, сел и, подобрав домашнюю одежду, решил добраться до ванной. В коридоре он заметил, что дверь в отцовскую комнату открыта. Андре сидел на своей низкой кровати и, казалось, разговаривал с кем-то по мобильному в почти полной темноте. Микке не стал его беспокоить и пошёл в душ. До сих пор ему было сложно верить в то, что он может всегда чувствовать себя чистым. Андреас поначалу боялся отпускать его одного даже в ванную, но взгляды отца и его едва различимое шмыганье носом и даже всхлипы были невыносимы. Микаэль запер дверь и с удовольствием скользнул под теплую струю. Приняв душ и вымыв голову, юноша, блаженствуя, намазал тело увлажняющим кремом и почувствовал себя просто прекрасно. Теперь он предвкушал вечер за хорошей комедией и пивом в обществе отца. «Я слишком жесток с ним», - подумал он, натягивая домашние шорты. «Отец любит меня, и он так много для меня сделал... Мне надо почаще звонить ему, когда не бываю дома, чтобы отец понимал, как нужен мне». Парень глянул на свое распаренное и раскрасневшееся лицо в зеркало, подмигнул сам себе и вышел в коридор. Из комнаты Андреаса всё ещё слышалось приглушенное бормотание, и Микке, вздохнув, поплёлся стучаться. Он редко заходил в эту комнату: каждый раз его словно что-то держало на пороге. Только если отец просил прибраться, он с неохотой пылесосил или драил полы, каждый раз убеждаясь, что ходить и в самом деле сюда не надо. Босые ноги ступали по полу почти неслышно, но мужчина всё равно обернулся, когда он подошёл к дверям. Андреас всё ещё сидел на постели, вокруг него лежали какие-то фотографии, Микке успел заметить и купленный сегодня альбом. Руки музыканта подрагивали. - Ты?! – просипел он, глядя на сына во все глаза. Тот неуверенно кивнул. Что-то пугало его в Андреасе. Будто тот успел сойти с ума за то время, что Микке спал, и теперь смотрел безумным взглядом, пугая, заставляя вспоминать то, что так хотелось забыть. Микаэль сделал шаг назад. Ему показалось, что отец безбожно пьян, но когда тот резко приблизился, запаха перегара не ощущалось. Вблизи глаза Андреаса казались совсем ошалелыми. Мужчина так крепко сжал его в объятиях, что это уже мало походило на обычную отеческую ласку, а потом к ужасу юноши зашептал ему на ухо: - Я так соскучился по тебе, я мучился каждую секунду, я умирал каждую минуту, любовь моя. Ты здесь… Ты со мной. Ты мой. Ты пришёл за мной? Мужчина рухнул на пол, словно бы его ноги подкосились, и обнял голые колени онемевшего сына. Микаэль чувствовал волны накатывавшего ужаса, но страх парализовал его, и он едва мог пошевелиться. Андреас прижался к его животу, потом поцеловал ладонь, каждый палец на руке, он прерывался только, чтобы прошептать: - Я люблю тебя, я не могу без тебя, как же ты оставил меня, предал, ушел, как ты мог врать мне, так долго, так больно, как мы могли потерять столько лет… Ненавижу тебя, любимый мой, как же я скучал… Сбросив оцепенение, Микаэль отскочил в сторону, отцовские пальцы оцарапали его бёдра, но он вырвался. Полотенце упало у него с головы, но парень не заметил, зато крик, отчаянный, исполненный боли, крик отца он слышал. Юноша рванулся к одной двери, к другой, и всё же совладав со страхом, смог прорваться в собственную спальню, хотя Андреас пытался поймать его. Микке захлопнул за собой дверь и подпер её комодом. Он понимал, что отца, это сдержит минуты на две, но ничего не мог с собой сделать – в голове мелькали картинки, кожа покрывалась мурашками, как раньше, когда Кай забирался по ночам в его комнату. «Как же я скучал по тебе», - в голове голос Андреаса звучал все снова и снова, превращаясь в тот, другой, ненавистный и так и не вытравленный из памяти. Микаэлю пришлось до крови прикусить губу, чтобы прийти в себя. Времени думать не было, искать решение - тоже. Юноша подхватил сумку с одеждой, которую должен был взять завтра на работу, накинул куртку и влез в заброшенные осенью под кровать кеды.