don't you mind?

I love you, donʼt you mind, donʼt you mind?*  — Давай, уедем сейчас, — предлагает Чимин посреди тёплой беззвёздной ночи, — ты не против? Тэхён «за» хотя бы потому, что Чимин на этот раз берёт его с собой. Они разрезают улицы на неположенной скорости, где-то проезжая на жёлтый, где-то на красный. Чимин просит убрать крышу откидного верха и вытягивает руки над головой, задирая футболку. Живёт этим моментом как будто за самым первым поворотом их встретит огромная фура и преждевременный конец. Чимину нужно сегодня немножко сойти с ума, чтобы завтра жить дальше, а Тэхёну нужен только Чимин. Поэтому они едут долго. Настолько, что, когда выезжают за город, Тэхён начинает думать, что совсем не хочет возвращаться. Вот рядом Чимин, которому иногда нужна свобода, а за страшными высотками и яркими огнями большого города свободы так много, что ею можно упиться и смертельно заболеть. И тогда Чимину больше не захочется уходить от Тэхёна. Не захочется ведь? Тэхён смотрит на восхитительного партнёра, откинувшегося на спинку кресла и совсем не уверен. Может же быть такое, что Чимину всегда будет нужно больше, чем Тэхён сможет дать? Хочешь выходной от обязательств — держи, пожалуйста. Нужно лёгкая встряска и грубая сила — мне не жалко, получай. Появилась необходимость выжалеться, выплакаться — вот новая рубашка, используй её. Только таких вот капризов становится больше, чем кто угодно может вынести. И Тэхён тоже больше, кажется, не может. Он ломается, ломая при этом всё, что попадётся под руку. Но ведь однажды то, что легко трещит в пальцах и звенит осколками по полу — закончится. И тогда Тэхён начнёт отыгрываться на Чимине, который, как стекло — прозрачный и хрупкий, а значит сломается быстро.  — Вот здесь, останови! — приказывает Чимин. И Тэхён такой послушный, совсем ручной, вдавливает педаль тормоза и смотрит вперед, где ничего, кроме жёлтого света от фар и танцующего под Blackbear** Чимина с сигаретой. Выпрыгивает из машины следом и выбивает её из коротких пальцев. Фильтр быстро догорает в росе, а Чимин собирается возмутиться, только вот Тэхён кусает за губы и разрешает ему только дышать. Даже руки сбивает со своих плеч и лица. Опускает своими по швам и целует некрасиво, но в темноте похуй. А Чимин балдеет, его от такого дрожь пробирает до кончиков ушей. Какая-то богом забытая глушь, кромешная темнота и грубый Тэхён, оттягивающий чиминову кожу зубами до розовых отметин. Толкает на капот автомобиля, разворачивает к себе спиной и собирает между пальцев высветленные волосы, сжимая в кулаке. Чимин тихонько ржёт. Ему смешно, а Тэхёну всё равно болит, поэтому больно будет и Чимину. Для равного счёта. На растяжку всего минута, а затем глубинно, так, чтобы проняло до самого кишечника, толкаясь сильнее, чем нужно и хочется. Он выворачивает широкие предплечья, не позволяя Чимину до себя дотронуться. Тэхён тоже умеет терять крышу, но позволяет себе это дело только, когда Чимин совсем заебал. Вот как сейчас. От чиминового беспорядочного дыхания потеет краска, он ездит щекой по капоту и скулит от всего сразу. От боли, наверное, больше всего. А когда Тэхён заканчивает, то просто отпускает покрасневшие запястья, застёгивает ширинку и хватается за голову, съёбывая с подсвеченного фарами куска местности. Ощущает себя таким дерьмом, что даже нечестно. Почему Чимин легко отряхивается и разминает кисти, словно не его только что жёстко имели на холодном металле тэхёновой тачки? Почему этой суке всё так легко даётся, когда Тэхёна страшно трясет и рвёт в кустах какой-то вонючей травы? Нечестно блядь! Почему?! Он возвращается за руль с пустым желудком и головой, поворачивает ключ в замке зажигания и слышит рядом ласковое, неиспорченное:  — Я люблю тебя, знаешь? Не против? И Тэхён рад бы ответить, что против. Очень. Но зачем ещё одна ложь поверх горы уже существующей?