Ночь

Матракчи Насух ефенди внимательно следил за игрой бликов костра на загорелом задумчивом лице Великого паши. Несмотря на все, что ему пришлось пережить по инициативе Ибрагима, он всегда чувствовал великую привязанность. Насух уважал стойкость и ум Великого Визиря, с некоторой настальгической грустью храня в памяти то время, когда они только познакомились, когда Ибрагим был еще хранителем султанских покоев, открытым и веселым молодым человеком, ловким и довольным собой. Матракчи всегда спрашивал себя, почему его друг так изменился, когда стал Великим Визирем, и не мог найти ответа на этот вопрос, но твердо был уверен, что не власть так его изменила, было что-то другое: темное, страшное, тайное, о чем гордый и самолюбивый Ибрагим никогда не расскажет. Только однажды он пришел к нему в минуту душевного порыва - накануне битвы при Мохоче. Сердце Насуха тогда сжималось от жалости, хотелось гладить Визиря по голове и шептать ласковые слова утешения, тогда он почувствовал себя взрослым серьезным человеком, успокаивающим ребенка, оскорбленного, пережившего потрясение и унижение. Сейчас же даже мысль об утешении казалась ему кощунственной. Задумчивый взгляд темно-карих прищуренных глаз рассеянно поглаживал четкие совершенные грани серебряного кубка, в котором тяжелыми темно-красными волнами плескалось крепкое вино, наслаждался игрой бликов на длинных потемневших от загара, но по-прежнему изумляющих своим изяществом и силой, пальцах Великого Визиря. Скрип сапог и шорох, внезапно раздавшийся извне, вырвал его из плена эстетического удовольствия, из плена мыслей. Рука грека бесшумно и стремительно поставила кубок но пол, опустившись к ножнам, оплела рукоять верного кинжала. На равнодушном немного печальном лице расцвела решимость и готовность к схватке.. В абсолютной напряженной тишине, полог палатки распахнулся, и вошел стройный высокий юноша - гонец- с уставшим юным лицом, в пыльной одежде, распространяя далеко вокруг себя облако конского пота. Почтительно став на колено, гонец поцеловал полу одежды Ибрагима паши. - Ибрагим паша Хазрет Лири, -хриплым низким голосом доложил он, - Вам послание из столицы! - Давай! - коротко велел Ибрагим, пытаясь удержать на лице суровую небрежную маску. - Оставьте меня, - велел он, сверкая возбужденно черными глазами. Умирающий от любопытства Матракчи встал, поклонился и вышел вслед за гонцом, оставив Ибрагима наедине с долгожданным посланием. "Сердце стучит! Стучит так сильно, что сейчас вырвется из груди! Вот наконец-то можно прочитать письмо! Хатидже? Это ее почерк! Приветствую тебя, Ибрагим. Где бы ты ни был, чем бы ты не был занят, я хочу, чтобы ты знал, что моя обида не прошла, я считаю твое предательство недостойным нашей любви. Ты навсегда лишился моего уважения и доброго отношения к себе... Кто бы сомневался! Перед тем, как отправиться в поход, ты попытался обвинить меня в жестокости, совершенно необоснованно! Но знай, что ты не прав! Я пощадила эту женщину - Нигяр, укравшую у меня твою любовь. Ее просто выслали из города, ты ее больше не увидишь, ног и обвинять ее в ее смерти не сможешь! Но хочу также сообщить тебя и печальную весть - дьявольское отродье, плод вашей преступной связи родился мертвым. Аллах не допустил несправедливости и не позволил ему расти на одной земле с моими детьми... Умер! Маленький ангел! Но Нигяр жива! Жива! Ай да Хатидже! Не смотря на свою обиду, поделилась со мной вестями, не дала погибнуть от безызвестности..." Письмо выпало из трясущихся пальцев. Визирь лег на свою постель, спрятав лицо в ладони. Долгожданный сон, не приходивший почти с самого отъезда нежно заключил его в свои тихие объятья, напряженные мышцы расслабились, дыхание выравнялось... *** Тонкие нежные руки новой фаворитки, Фирузе, покрытые смугло-розовым загаром, сильно разминали уставшие, бугрящиеся болезненными каменными узлами, мышцы плеч Султана Сулеймана. Эта девушка с изящным стройным телом, юный хрупкий цветок, обладала даром целительницы. Ароматные благовония, тлевшие в курительнице, заставляли мыслям уноситься далеко и чувствовать себя абсолютно свободным, легким, парящим... Вытянувшись во всю длину своего могучего тела, Сулейман полностью отдавался магии новых ощущений, каждое прикосновение отдавалось яркой вспышкой сладострастия... - Ибрагим... Ибрагим... ты здесь... Ты вернулся... - Что вы сказали, Повелитель? - переспросил тонкий женский голос. Султан с трудом открыл глаза, не видя сначала перед собой ничего, кроме любимого облика, насмешливой улыбки, дерзко поднятой брови, темных прищуренных глаз и гордо вскинутого подбородка... Но образ сначала задрожал, а потом медленно растаял как сероватая дымка, не оставив ничего, кроме прозаического не особенно красивого личика Фирузе, растерянного и недоумевающего... Ярость обманутого потрясла всю душу монарха. Сильно размахнувшись, он ударил тыльной стороной ладони по лицу наотмашь неудачливую девушку, свалив ее на пол... - Вон!!! - заорал он нечеловеческим голосом! Убирайся с глаз моих! Прижимая к груду окровавленные тряпки, бывшие недавно красивым платьем перепуганная, рыдающая от унижения и несправедливости девушка убежала в хаммам. Сулейман с трудом повернулся к подушке, крепко обнял ее и забылся тревожным сном, наполненным яркими чувственными видениями... *** Яркий солнечный свет мягко заполнял покои Повелителя, длинные радужные лучи пронзали комнату. Сладковатый дым принесенных снадобий еще витал в воздухе сиреневатой дымкой. Тяжелое дыхание Султана, прерываемое раскатами храпа, вырывалось из широкой, покрытой вьющейся седеющей порослью, груди. Липкие от пота пальцы судорожно сжимали и комкали шелковую простынь, с сухих губ срывался хриплый шепот: - Ибрагим... Ибрагим... Где ты... Где ты... Высокая красивая Султанша с огненно-рыжими волосами, стоящая под дверью, еле сдерживала слезы обиды. Она уже знала, что муж предпочел ей другую женщину. Вот уже третий раз с тех пор, как ненавистный Ибрагим с позором бежал из дворца Топ капы, покои Султана посещает какая-то девушка из гарема, а может быть и не одна... Судорожно вздохнув в последний раз, окинув неприступную теперь дверь рая, Султанша медленно побрела в свои покои... "Он совсем разлюбил меня! Я стала старая и некрасивая! В гареме так много прекрасных и юных созданий! Я когда-то была такой! Тринадцать лет назад!!! Столько лет я наблюдала, как стареет и дурнеет Махидевран, радовалась каждой ее новой морщинке, не замечая своих, как засыхает, превращаясь в обтянутый кожей скелет, немолодая султанская сестра - Хатидже, сумевшая выйти замуж за любимого человека, видела как все больше прибавляется седины в бороде Повелителя, как грузнеет его фигура, пальцы становятся узловатыми, как исчезает гибкость и ловкость движений Великого Визиря... Не хотела лишь замечать своих изменений... не видела как теряет стройность фигура от постоянных родов, от вкусной еды, как обвисает подбородок и морщины ложатся на лицо..." Заплаканная Фирузе сидела в темной комнатке, прижимая к распухшей губе серебряную ложку. - Почему, Сюмбюль? За что Повелитель так обошелся со мной? Он всегда так груб со своими наложницами? Пожилой евнух укоризненно покачал головой. - Вот негодная! Как ты смеешь вообще обсуждать поступки Повелителя? Если ударил, значит заслужила! Что ты сделала не так? Почему Повелитель рассердился? - Сюмбюль ага, я ничего не делала дурного! - горячо возразила девушка, - Повелитель лежал с закрытыми глазами, а потом стал так тихонько стонать "Ибрагим...Ибрагим..." - Молчи, девочка! Клянусь, если ты будешь об этом говорить, я отрежу тебе язык! - Ага, ну скажи мне, что ты знаешь! Как это понимать?! Сюмбюль вдруг вспомнил, как из покоев свежеиспеченного Великого Визиря, завернутый в грязную окровавленную простынь, вышел, пошатываясь, худой бледный до синевы Ибрагим - паша, которого неделю никто не видел, и потерял сознание прямо около дверей Повелителя. Сюмбюль, присев на корточки, достал из пояса дурно пахнувшую нюхательную соль и поднес ее под нос лежащего молодого человека, чувствуя всем сердцем щемящую душевную боль, которую он всегда ощущал, обладая ранимой душой. Навсегда в его память врезался этот образ растерзанного беспомощного юноши, страдающего от боли, перенесшего несправедливость и унижение, лежащий перед ним, растерявший всю свою привлекательность. Этот давний случай был их с Великим Визирем тайной. Сюмбюль, ставший невольным свидетелей позора гордого грека, первые несколько лет ждал неминуемой расплаты, которая постигла всех стражником и даже лекаря, имевших злосчастную судьбу, быть на службе в этот день. Он скосил большие влажные темно-карие глаза в сторону девушки и презрительно скривился. - Ибрагим -паша - очень важный человек! Он Великий Визирь, серескер нашей армии, зять Династии, ему позволено все, что он пожелает. Такие полномочия ему дал сам Султан! Опасайся говорить что-либо о Великом паше, если не хочешь лишиться своей маленькой глупой головы! Фирузе молча кивнула растрепанной головкой, поклонилась Сюмбюлю аге и удалилась в гарем. *** Чуткие нервно подергивающиеся ноздри Повелителя уловили особый аромат, присущий только его Ибрагиму, запах его кожи. Он скользил пальцами по гладкой груди своего возлюбленного, упивался его присутствуем, накручивал на пальцы его шелковистые черные волосы... И вдруг пробудился ото сна. " Где же Ибрагим?! Он в походе... Уехал совсем недавно, а я чувствую, как в моей душе развергается каменистая пропасть, мое сердце подобно не поющему соловью, а стонам умирающих воинов... Как давно нет весточки о тебе..." *** С грустным лицом Султан слушал о том, как продвигается подготовка к походу на Багдад, как вдруг пришел гонец с донесением из лагеря. Подданные с напряжением на лицах искоса поглядывали на непроницаемое лицо Великого султана, пока он читал послание казначея Искандера Челеби. "Покорил Тебриз?! Прогнал персидского шаха?! Называет себя Султаном перед войсками и подписывается так в документах! Да кем он себя возомнил?! Немедленно едем в лагерь!!!" - Вышлите Ибрагиму -паше в подарок доспехи, в которых на меня было совершено покушение перед битвой на Мохоче. Пусть встречает меня в этих доспехах! *** Соболиная бровь Великого Визиря удивленно изогнулась. когда в его палатку внесли большой, окованный железом сундук. Ибрагим с опаской заглянул в него и чуть не отпрыгнул, настолько неожиданным болезненным чувством откликнулась его душа... Там, на зеленом мягком бархате лежало живое воспоминание о его позоре, помятые на груди пулей султанские доспехи - укор его бдительности, урок на всю жизнь. Скольких унизительных часов он пытался стереть из памяти события той ночи, которая последовала после покушения на Султана, сколько бессонных ночей провел он, пытаясь просто не думать о том, что произошло с ним, но он не мог, и яркие картины, полные его бессильной отвратительной злобы, преследовали его по сей день... Трясущимися руками Визирь достал записку, лежащую поверх доспехов. "Надень их, когда выйдешь меня встречать, Султан Ибрагим!" *** "Сосредоточь все свое внимание! Соберись! Помни о неминуемо приближающемся конце твоего пути. Ты перешел черту дозволенного и должен, наконец, ответить за свою дерзость..." Ярко-белый круг солнца уже почти утонул в багряных полосах наступающего вечера, когда вдруг уставшие глаза солдат различили клубы пыли на дороге - приближающуюся армию во главе с Султаном Сулейманом. Голову тысяч людей покорно склонились перед владыкой мира, но Повелитель, казалось, видит только одного человека - широкими твердыми шагами он направлялся прямо к Сераскеру. Ибрагим паша невозмутимо поприветствовал Падишаха, но как он не старался, животный ужас, прорастающий внутри от странного пристального взгляда пронзительных глаз, голос паши прозвучал нетвердо, а после совсем затих. Великий Визирь опустил к земле лицо, залитое румянцем, проступившим нервными неровными пятнами на его щеках. - Чей это голос дрожит? Кто это в моих доспехах не смеет поднять на меня глаз? Помни, Ибрагим, что надев мои доспехи, Султаном ты не станешь. Помни об этом, не забывай свое место! "Здесь твое место! У моих ног!"