Хорошо у нас в аду

Атмосферу как всегда разрядил тихий, но добрый голос Майлза. — Как ты думаешь, что бы сказала твоя мама, если бы увидела тебя сейчас? Я задумчиво повернулась и натянула улыбку. — Уверена, она бы испугалась за меня и, возможно, даже запаниковала. — Прямо уверена? — Да, — Ответив одним простым словом, я отдала камеру Майлзу и вздохнула, — Не думай, что она такая плохая и злая. Это я отвратительно себя веду. — Да ради Бога, я видел, как она с тобой обращается, — Он взял камеру и опустил руки. — И что? Я это заслужила, я та ещё засранка. Тем более, на кого родители в детстве не орали? — На меня. — Поэтому ты и вырос таким нарциссом. — Что? Нарциссом? — Угу. Майлз поднялся, мы постояли на кухне ещё пару секунд, после чего я пошла куда-то через ту дверь, через которую вышли все молодые люди по порядку. Но что-то вдруг меня остановило, и я снова повернулась к Майлзу с грустной улыбкой. — Понимаешь, Майлз... Я сама начинаю понимать это, но слишком медленно. Возможно, всё измениться, когда я стану старше. Но я люблю свою маму, и она любит меня. Я уверена. Майлз заметно успокоился. Мне тогда не было понятно по его выражению лица, о чём он подумал, но я точно заметила, как сверкнули его глаза под лучиком разбитой лампы в углу комнаты. У него такие тёмные и глубокие глаза, в которые можно смотреть вечно, совершенно ни о чём не думая... — Хорошо, нам нужно найти выход. Мы уже достаточно наснимали для скандального репортажа, — Майлз тихо усмехнулся, подталкивая меня вперёд, чтобы я вышла из комнаты. Я шагнула вперёд, Майлз вышел следом, и я прикрыла дверь в кухню. Внезапно мы услышали знакомые шаги, от который в жилах стынет кровь. Оба, как один, повернулись в ту сторону, откуда они доносились, и замерли. Я услышала биение собственного сердца, показалось, будто кто-то провёл чем-то холодным по спине, а это просто дыбом встали волосы от ужаса и страха. Последнее, что я услышала, прежде чем рвануть подальше отсюда, это умоляющий шёпот Майлза: — Господи, только не снова...

***

Он давно знал, что так будет. Давно подозревал, был уверен в том, что это всё произойдёт. Вдалеке послышались шаги, которые пугали его до дрожи, до чёртиков. И всё, что можно было сделать, это сидеть в углу между стеной и манекеном, одетым в красивое свадебное платье с кружевами, розами и шнурочками. Почему ты просто не сбежишь оттуда? Было столько шансов, почему ты не уходишь?! Он задрожал и прижал голову к коленям. Он почувствовал, как пульсируют вены буквально по всему телу. Шаги послышались ближе. Ну же! Вставай и беги! Вставай и беги, пока есть шанс! Он уже близко, вставай и беги... Шаги слышались совсем рядом, ещё немного и его найдут! Сердце заколотилось, как бешеное, стало трудно дышать. Дышать... Он обещал купить детям те душистые круассаны с корицей, которые они видели в пекарне напротив дома на прошлой неделе. Они настолько пахучие, что можно чувствовать запах корицы даже тогда, когда уже съешь круассан. Воздух настолько насыщался этим запахом, что корицей могло пахнуть ещё очень долго, настолько эти круассаны душистые. Сейчас! Он резко поднялся, опираясь на стену, и рванул к двери, но не успел он сделать и шага, как его оглушил сильный удар, пришедший откуда-то сзади. Он упал на манекен, и мягкое платье смягчило бы его падение, если бы манекен под ним не сломался, и пластиковые осколки не вонзились бы в спину. Он что-то сдавленно простонал и слегка приподнял голову, используя последние силы, и увидел то, чего боялся больше всего. — Маленькая проказница. Эдди Глускин белым платочком протирал нож от засохшей крови. — Этого можно было избежать, если бы ты слушала, что я тебе говорю. Он спрятал нож, наклонился и приподнял парня за шиворот. Тот почувствовал, как из ран вниз по спине потекли струйки крови. — Почему ты никогда меня не слушаешь? Ты, что, не понимаешь, кто у нас главный в семье? — Вдруг он сделал тревожное лицо и забегал глазами по комнате, — Ты только не подумай, я не имел в виду, что у тебя совсем нет никаких прав! — Ослабил хватку, — Прости меня, я сегодня на нервах. Эдди поднял парня и на секунду обнял, после чего взял на руки. Почувствовав, как руки испачкались в крови с его одежды, он странно улыбнулся. — Дурочка. Ты поранилась. Ты ведь помнишь, что этого можно было избежать? Эдди понёс его куда-то по коридорам своего ателье. По началу он молчал, а потом стал напевать какую-то красивую мелодию. — Когда я был ещё ребёнком, моя мама говорила мне: «Женись, сынок, и ты увидишь, каким счастливым можно быть»! И хоть Вейлон Парк слышал её не в первый раз, он до сих пор не мог уловить эту мелодию, чтобы она отложилась в памяти. Он слышал её, но не слушал. Сознание ненадолго покинуло его из-за боли и нервов.