От начала и до конца

Сидя в гостиной возле журнального столика, Тони собирал маленький реактор, не зная, чем занять руки, ожидая дома Питера и переживая за него больше, чем за самого себя. Стив сидел позади на диване и грыз чипсы. Вечер под сериал, только не в обнимку, а будто бы в одиночку. — Что если… — он отбросил отвёртку и выдохнул, сосредоточиться на работе у него никак не получалось. — Что если всё запущено? Что… делать? — спросил Тони, повернувшись к мужу. — Вдруг я не смогу помочь? — Я уверен, ты справишься, — ответил капитан, засовывая в рот вредную вкусность. — Ты ведь помог Пеппер. Всё зависит от стадии болезни, и если всё… запущено, то… это вообще ни в чьих силах, Тони. Не вини себя заранее. Он посмотрел на Старка и быстро опустил взгляд. Стыд. Он чувствовал неловкость и стыд за то, что ещё несколько часов назад он опять был в тренировочном зале. И он там не Удар тренировал. Поэтому сейчас он пытался не встречаться с мужем взглядом, зная, по какой кривой дорожке пошёл. Посмотрев на Роджерса, Старк вздохнул. После той ситуации, когда он устроил истерику, им пришлось сделать вид, что они пришли к перемирию, но этот вид, этот фасад рушился. Не умея вести себя адекватно, когда всё сыплется из рук, когда болит сердце и когда из души вырывают клочки, а ты следуешь по этой дорожке, цепляясь за то, чего уже давно не вернуть, ты не можешь трезво оценивать ситуацию. Ты запутан в коконе из паутины, из своих суждений, и ты всё ещё продолжаешь копаться в этом и искать причины. И только окончательно сдавшийся может жить спокойно. Но его метало и рвало на части. И как с этим мириться, как сделать так, чтобы отпустило. Не было ни одной мысли. Выпивка в доме кончалась с такой частотой, что ему приходилось скупать её ящиками, пряча эти ящики у себя в мастерских. А ещё спальное место у него теперь было там же, возле ящиков с алкоголем. И лишь изредка он поднимался наверх и вусмерть пьяным ложился рядом со Стивом, прижимаясь к нему, не решаясь трогать руками. Страшно. Не дай бог кому-то такое ощущать. Он потёр глаза и погладил себя по бедру, отчаянно нуждаясь в поддержке подруги или друга, кому можно сказать, с кем можно поговорить и кто найдёт для этого панацею. — Стив… это парень нашего сына, — попытался объяснить Тони, подтягивая колени к груди. — Я не могу… не могу себя не винить, даже сейчас. Я его предаю тем, что ни на что не годен, — выдохнул он, впервые за долгое время откровенничая. — Это не так, — Роджерс с трудом смог сдержаться, чтобы не сгрести мужа в объятия и не прижать к себе. Ничего не проходит, и это не прошло. Ему было очень больно, будто сердце дробили на части, но он спрятал эту боль так глубоко, как только смог. А объятия — это слабость, после которой боль снова вернётся, и ему станет хуже вдвойне. Стиву не нравилось быть таким, под показным безразличием скрывая правду. Возможно, скрывая даже от себя, убеждая себя, что дальше будет только хуже. — Если бы я мог помочь и разделить с тобой всё это, я бы помог. Не накручивай себя заранее, прошу. Пит всё замечает, а если твоя нервозность передастся ему… Не нужно, — он вздохнул. — Когда-то мы и не такое разделяли… вместе, — грустно усмехнулся Тони, вешая на их брак ярлык «в утиль». — Воспользуюсь твоим советом и надену на лицо маску холодного отчуждения, у меня это не хуже тебя получится, — он отвернулся и опять взялся за отвёртку, начиная ковырять медную проволоку. Мальчик. В шестнадцать лет столкнулся с невероятной по силе бедой, сравнимой лишь с Апокалипсисом. Питеру сейчас свойственно всё преувеличивать, но то, что болезнь убивает любимого человека… это страшно. Что было бы, если бы Стив заболел? Старку казалось, что, сгори и пропади всё пропадом, он не смог бы без него. Но это он, взрослый мужик, страдающий от того, что его жизнь и без болезней крошится на части, а то мальчик, только начавший жить. Что он за отец, что не смог уберечь от этого? И Уэйд… каким бы он ни был, не заслуживал такой боли. — Хорошая идея. Это лучше, чем устраивать истерики, — пожал плечами Роджерс. — Я был не прав. Не стоило обвинять Питера в том, что он ко мне не прислушивается. Зачем? Если даже ты позволяешь себе такое при сыне, чего говорить о нём? — Стив убрал пустую пачку чипсов. — В этом отчуждении не моя вина. Старк закусил губу. Ему было стыдно за то, что он сделал. Освобождение от вины стелилось перед ним голубой дорожкой к солнцу, но только он стоял, оббивая колени об острые камни в Аду. Всякий раз, как только появлялась возможность, они поддевали друг друга, задевали, обвиняли, да им впору ненавидеть друг друга, но они всё ещё держатся. Призраки любви. Раньше он думал, что Говард такой: прозрачный, незримый, всегда рядом, а теперь и он сам стал похож на него. — Все вокруг виноваты, один ты хороший, — тихо ответил Тони, разрывая ножом к чёртовой матери проволоку, и закрыл глаза, пытаясь воззвать к самообладанию. — Прекрати, пожалуйста, ты можешь не начинать делать это сейчас? Что ты за человек такой, что не можешь промолчать? И я за тобой, всё туда же, лишь бы нагадить побольше, — он выдохнул. — Ненавижу, я ненавижу это всё. — Нет, я не хороший. Я совсем не хороший, но мне осточертело строить из себя хорошего и правильного. Ненавидишь? Отлично, — Стив встал с дивана. — Пойду перенесу вещи в гостевую, чтобы тебе легче жилось. Ненависть разъедает, если ты не знал, — сказал он и скрылся за дверью спальни. Старк закрыл лицо руками. Ну что он опять сделал? Он попросил не ругаться сейчас, когда сил нет ни на что, а мысли все пропитаны волнением за сына и его чувства. Неужели он многого желал? Как, вот как им быть, если ничего не клеится. Было такое чувство, что его резали на живую. Что он попал в аварию, ему перебило все внутренности и кости и сейчас по нему ездят самосвалом. Или пропускают через мясорубку. У него не было сил ни на что. Он выдохся. Осталось только сигануть с Башни, чтобы показать это наглядно, и всё, тушите свет. А тут ещё и рак Уилсона вытрахивал из него последние остатки хоть чего-то, на чём он ещё жил и существовал. Нет топлива — нет жизни. Нет Стива — нет ничего. И это уже не любовь, а мука. Какое-то издевательство. Будто грёбаный Купидон проткнул твоё сердце насквозь ядовитой стрелой и приказал: «Страдай!». Устав жалеть самого себя, брак, он посмотрел на дверь спальни и снова принялся за реактор. Пусть живёт как хочет: в гостевых, в гостиных, в других домах, да хоть на Луне. Ему так проще, так легче. Если он может уйти, то Старк не представлял, как это сделать, когда до сих пор болит и ломает. Этот круговорот чувств и эмоций в голове доставал куда больше, чем дрязги. Почему просто не быть как раньше? Вновь придя к тому, с чего начал, он разрезал ещё одну проволоку и со всей силы треснул реактором об пол. — Сука… сука! — зарычал он, вплетая пальцы в волосы. Ему хотелось молить, просить о пощаде, чтобы всё это кончилось, чтобы его отпустило, чтобы всё прошло. Пожалуйста, пожалуйста, лишь бы вздохнуть, и последний шаг, да. Порвать и выбросить. Забыть, забыться, напиться и свихнуться. И это так дико, что хочется упасть перед Стивом на колени, дать топор и приказать «РУБИ», а он — ничтожество, полнейшее ничтожество, и слова сказать не может. Это невыносимо, это пьянка, карусель в агонии, и ты кружишься, кружишься и поедаешь сам себя. И, будь он молод и не знай о том, как Стив может любить, он бы сделал этот шаг треклятый. Но, желая в глубине души только одного — чтобы вся боль кончилась, а вернулась любовь, он не мог. И этой печати «конца» здесь нет места. Он чёртов эгоист. Они оба чёртовы эгоисты. Они будут ненавидеть друг друга и никогда не шагнут. И это так противно, что сжимает лёгкие. И пора бы уже прекратить чувствовать совсем, но с каждым вдохом без него всё больнее. И если так положено, и если он провинился, то за что? Кто позволил? И где этому всему край? Когда он вырвет волосы на голове? Или всё-таки спрыгнет? Он устал мечтать. Столько видел, столько знал и только одного не получил. Один. Два. Три. И где-то в голове щелчок. Встать, подняться, пойти к лестнице. Всё, хватит. Пора.

***

Стив провёл почти час в комнате, ходя из угла в угол, борясь с желанием сейчас же побежать к Тони, встряхнуть его за плечи, спросить: любит ли он ещё? Есть ли ради чего сходить с ума, мечась раненым зверем? Честный ответ. Просто один ответ, который решит всё. Но Роджерс больше всего боялся услышать нет. Он бы не смог, не выдержал. Если сейчас он хоть как-то продолжал держаться, ради себя, ради сына, ради призрачного будущего, то услышав, что Тони больше не… Капитан с силой ударил кулаком в стену. Прийти в себя. Хватит распускать сопли. Пригладив волосы, он натянул маску спокойствия и пошёл на кухню, чтобы выпить воды. Увидев там сына, Стив притормозил. — Привет, — тихо сказал он. — Как ты? Пит, ковыряющий стол вилкой, не сразу поднял голову. А когда поднял, то оказалось, что выглядел он не лучшим образом. Заплаканные и опухшие глаза, синяки под ними и побелевшие губы. А это только начало. — Всё отлично, папочка, — без тени эмоций сказал он. — Нет, совсем нет, я же вижу, — Стив подошёл и обнял его, целуя в макушку. — Послушай, Тони делает всё возможное, всё, что от него зависит, нужно просто верить. Не накручивай себя, Пит. Уэйд бы не хотел видеть тебя таким. Я знаю… Я понимаю, что ты чувствуешь. Я правда понимаю. Страх и неопределённость разрушают тебя, и ты не можешь им сопротивляться. Но нужно верить в хорошее, верить в отца, который очень старается. Я буду рядом, если тебе будет нужно, — он крепче сжал его плечи, погладил по голове и отстранился. — Ему ничего не нужно… от тебя и от него, — и Питеру показалось, что он это не сказал, а прошипел. — Потому что вы… не считаете его за человека. Тебе он никогда не нравился. Может быть, это ты и Тони хотели, чтобы он… чтобы он… заболел и умер? — слёзы брызнули из глаз, и он, утирая щёки рукавом кофты, заскулил. — Вы… не можете разобраться со своими чёртовыми жизнями… Так что вам нужно от меня? Я не хочу страдать из-за того, что моя семья рушится… что мой парень… что мой парень… — Пит задохнулся, но он так хотел высказаться, что уже не смог бы остановиться даже под страхом смерти. — Вам обоим что нужно? Чтобы кто-то из вас… смертельно заболел, чтобы наконец понять, как вы любите друг друга? Два идиота… вы… ты и Тони… Вы… У вас есть всё, а вы… — Эй, малыш, тише, тише, пожалуйста, не надо, — капитан обнял его, прижимая к своей груди. — Ты что, никто из нас не хотел, чтобы твой… любимый заболел. Мне стыдно за то, как я себя с ним вёл, стыдно, что я не поговорил с тобой об этом, из меня чертовски плохой отец. Я… я кое-что скажу тебе, только тебе, хорошо? — Стивен опустился перед ним и посмотрел в глаза. — Я люблю Тони. Я люблю его сильнее всего на свете, что бы ни происходило, что бы он или я ни делали, я люблю его. Он — всё для меня. Моя жизнь, моё всё. Но… я не справляюсь, ты был прав тогда, я слишком запутался, я погряз в работе, и… — он вздохнул. — Мне нужно время. И твоему отцу тоже нужно время. Брак… Он не может держаться только лишь на одной любви, ты поймёшь это. Если у нас получится, значит, получится. Но, что бы ни случилось, я с тобой буду всегда. Я обещаю тебе, малыш, только не плачь. Хочешь, я поговорю с Уэйдом? Без всей этой мишуры, ужинов и масок. Я просто приду к нему и поговорю, расспрошу о жизни, расскажу о своей. Только если ты этого хочешь. Утирая слёзы и прижимаясь к отцу, к его сильной груди, Питер молчал, пытаясь успокоиться. Ему было нестерпимо больно. Со всех фронтов одни удары и хлёсткие пощёчины. — Я хочу… хочу, чтобы он жил. Чтобы вы с папой… Вы помирились. Я так хочу… так хочу, я очень-очень хочу, чтобы всё… было хорошо, — срываясь на вздохи и пребывая в каком-то трансе, сквозь слёзы пробормотал он. — Я устал… Я хочу… хочу, чтобы было хорошо… Мне не справиться, — он закусил губу и заплакал ещё сильнее, не стыдясь своих слёз, потому что, как бороться с этим одному, он не представлял. — Хороший мой, малыш, — капитан и сам был готов заплакать, видя, как больно сыну. Господи, что за эгоисты они со Старком, раз их разногласия так сильно отражаются на ребёнке. Сердце ныло, впору самому было позорно разреветься, глаза увлажнились, но он не мог позволить себе этого. — Всё наладится, Пит, вот увидишь, всё будет хорошо. Уэйд выздоровеет, и мы все вместе поедем в Кантон. В отпуск. На неопределённый срок. Альтрона возьмём, чтобы он опять распинался о том, как недальновидно человечество и все мы не дотягиваем до него по уровню развития, — он так хотел этого, действительно хотел. И Питеру было так тепло. Ему мечталось, чтобы так было всегда. Чтобы отпустило и больше не болело. Чтобы Стив и Тони нашли компромисс, чтобы пришли к общему, чтобы всё кончилось. Чтобы Уэйд справился и отпуск. Пожалуйста… — Пап… пап… — шептал он, обхватив его за шею. — Пожалуйста… не бросай меня… Не бросай нас с папой… пожалуйста. Не уходи… никогда-никогда. И Альтрон… Он же не простит тебя… Скажет, что ты… самый отсталый на планете. — Я не уйду, родной, ну ты чего? Я жить без вас не могу, вы — моя семья, мои самые любимые, куда я без вас? — Стив закусил губу до крови. — И к тому же я не могу позволить Альтрону так думать обо мне, я — Капитан Америка и не могу быть самым отсталым только потому, что семьдесят лет в ледниках проторчал, — он грустно улыбнулся. — Всё будет хорошо. Выдохнув так устало и надломлено, Питер погладил Стива по плечам и снова обнял, не желая терять опору. — Давай… поедим вредной еды? — немного успокоившись, предложил он, вспоминая семейные вечера, которых не было столько лет. — Конечно. Всё, что захочешь. Давай только самую вредную. Заказывай пиццу, хот-доги, большую фри, кучу бутылок пепси. А я… пойду позову Тони. Уверен, он захочет вредной еды. Он всегда хочет есть всю эту муть, — капитан поцеловал сына. — И ещё пончиков с клубничной… и шоколадной глазурью, и сырных палочек, и чипсы… и всего-всего, — пробормотал мальчик, надеясь, что Тони согласится поужинать с ними вредной едой. — Пожалуйста… приходите скорее. Джарвис пока закажет… а Альтрон накроет, и мы… будем ждать. Я буду ждать. — Я быстро, — шепнул он сыну. — Ты пока выбери фильмы, которые посмотрим, — капитан потрепал его по волосам и направился в мастерскую. Сердце стучало так сильно, что было готово выпрыгнуть из груди. В последнее время Стив вообще забыл, что такое нормальное сердцебиение и хороший сон. Его метало в разные стороны от всех этих событий. Как только он был готов поверить, что всё нормально, что они справятся, обязательно происходило что-то плохое. Спустившись на нужный этаж, Роджерс открыл дверь и увидел мужа. И вот опять сердце забилось, как сумасшедшее. — Тони, — тихо позвал он мужа. — Там Питер, он… совсем расклеился. Плакал, и я… Я не знаю, мы такие идиоты. Мы нужны ему, вместе. Сейчас очень нужны. Он хочет заказать вредной еды, как вы любите, и провести вечер… как раньше. И я… очень хочу, — он шагнул ближе. — Прости меня, я… не должен был говорить того, что сказал. Я… я плохой отец и муж, и ты в праве злиться, но… мы нужны ему сейчас. Мы все нужны друг другу, — Стивен тяжело вздохнул. Старку показалось, что он ослышался. «Прости меня». Едва не фыркнув на эту реплику, прекрасно понимая, что прощения просить они должны оба, да так, чтобы стирать колени в кровь, он поднял голову и заглянул в посиневшие глаза. Всегда, когда Стив нервничал, уставал, был напуган или возбуждён, его глаза синели. И это так интересно, так по-кэповски. Его лицо — открытая книга, а он разучился читать, перестав водить пальцами по изгибам. И мальчик. Ждущий папочек. Так больно. Так неприятно. Так по-свински, всё в духе Старка, который за пятнадцать лет не сдвинулся в развитии ни на шаг. Он умел только прикидываться, а на самом деле и был тем самым гадким и противным человеком и, только покоряя чужое сердце, менял личину. Мало приятного в этом всем, он уже и в себя-то не верил. Когда же отпустит? — Вредная еда, говоришь, — как всегда выборочно ответил Тони и вздохнул. — Я не стану отказываться, раз Питер нуждается, — он пожал плечами и, отвернувшись, решил выключить лазер. Наткнувшись взглядом на коробочку, так и не подаренную, он взял её в руку и положил на край стола, ближе к Стиву. — С неудавшейся годовщиной. Роджерс взял коробочку и открыл её. Несколько мгновений он молчал, и по его лицу было непонятно, о чём он думает. — Спасибо, — наконец тихо сказал Стивен, проводя пальцем по кулону. — Это… Спасибо. Он не мог сказать мужу, что подарок замечательный, но сейчас… несвоевременный. Желание забыть тот день, одиночество у театра, сломанный цветок и преданный брак затмевало желание надеть эту красивую вещь. Ему опять было стыдно, стыдно так, что щёки пылали огнём. — Поднимемся? — чуть хрипло выдохнул он, закрывая коробочку. — Не смог выкинуть, — сказал Тони, выключая лазер. И тебя выкинуть не могу. И себя. И вообще всё это выкинуть. Никак. Не получается. Потерев виски, он посмотрел на Стива и кивнул. — Пойдём. Капитан только покачал головой и направился к лифту. Поднявшись в гостиную, он позвал сына и, улыбнувшись ему, сказал: — Эй, ну что, ты выбрал фильмы? Я объявляю сегодня «День без границ». Мы можем есть всё что угодно, смотреть телевизор, а потом уснём на полу. Тони остановился возле выхода лифта и посмотрел на мальчика. Захотелось забиться в уголок. Чтобы не видеть, как исхудал его сын, какие фиолетовые синяки у него под глазами и какой усталый и измождённый у него вид в целом. Тяжело вздохнув, он подвинулся к Стиву и переплёл их пальцы вместе, ища прежнюю опору, никогда не покидавшую его. — Давай, парень, говори, что будем смотреть? — спросил он. — Я хочу… Нолановскую трилогию про Уэйна, — ответил мальчик и посмотрел на Стива и Тони. Взгляд скользнул по руками и пальцам, сплетённым вместе. Он улыбнулся слегка растерянно и кивнул, глядя в глаза Роджерсу. Стивен инстинктивно притянул к себе мужа и коснулся губами виска. Это было не специально, не для того, чтобы порадовать сына, а просто потому, что с касанием его руки к руке Тони он почувствовал то самое тепло, которого сейчас так не хватало. Он придвинулся ещё ближе, будто бы пытаясь согреться или согреть, надеясь на то, что Тони не станет отстраняться. Старк болезненно выдохнул и, взяв Стива за вторую руку, приобнял себя ею со спины. Прижавшись к сильной и широкой груди, он посмотрел на Питера и кивнул ему на телевизор. И, как только звуки фильма наполнили комнату, а свет стал глуше, он обвил шею Стива руками и уткнулся носом в плечо. Всё. Больше не побежит. Если так хоть на грамм проще, хоть на одну минуту легче, к чёрту, он просто хочет этих объятий. Стоя ли, лёжа, или сидя, или на Марсе — хоть на минуточку выдохнуть. Чувства капитана, так отчаянно спрятанные глубоко внутри, выбрались наружу, захлёстывая с головой, и он ещё крепче стиснул Старка в руках на полу гостиной. Он молчал, но загнанное сердце, которое точно слышал Тони, говорило больше всяких слов.

***

Выезжая на машине с парковки очередного ресторана, где проходила сделка, Тони проезжал мимо офиса, и какой-то невидимой рукой его толкнуло заехать в Трискелион. Это невообразимое здание, территория и прилегающие постройки размером с маленький городок было так близко и одновременно так далеко, что он ненароком горько усмехнулся. Это чёртово здание забрало у него мужа. И пусть в последнее время у них всё было относительно нормально, грань перемирия стелилась из-за сына, он всё равно чувствовал предательскую пустоту. Если сердце не пустое, то больно очень. И сейчас, выбравшись наружу и хлопнув дверцей, Старк с какой-то внутренней тревогой, боясь встретить здесь мужа, пошёл ко входу. Ну, он же не следить приехал и проверять, а совершенно спонтанно, ведь так? Хилл наверняка будет рада увидеть его, тем более если смотреть на то, сколько времени он не бывал на заданиях, не присутствовал на общих сборах и вообще клал на работу супергероя с высокой колокольни. Поздоровавшись с седовласым старичком и поймав странный, слегка печальный взгляд, Тони передёрнул плечами. Это напоминало взгляд отца, который предостерегает сына. Что тут произошло? Поправив пиджак, он добрался до кабинета Хилл и, проведя с ней не меньше получаса, обсуждая насущные дела, работу Стива и состояние мира в целом, решил добраться сначала до мужа, а потом уж заскочить к Наташе и Бартону. Получив не менее печальный взгляд от Марии, он напрягся окончательно. Но спрашивать, отчего на него смотрят так, словно он инвалид, не стал. Это всё не для него. Размышляя о том, что можно приготовить сегодня на ужин, Тони ступал лёгкой поступью по коридору, выискивая взглядом нужную дверь. Сердце стучало, как ошалевшее, будто он совершал что-то неправильное. Когда он последний раз навещал Роджерса на работе? Словно окунувшись в прошедшее мимо них счастливое время, он толкнул дверь в зал и прищурился на яркий свет. Абсолютная пустота и только брошенная наспех синяя рубашка. В ногах предательски похолодело, когда он увидел чёрную майку, разорванную в клочья. Ну и что? Всякое бывает, и что, и какая разница, что Стив в этой рубашке уходил из дома, да и мало ли что тут произошло? Воззвав к призрачному Говарду, не понимая, зачем это делает, он пошёл к смежной двери, ведущей в кабинет Капитана. И, если бы не его идеальный слух, он бы не смог понять и разобрать и слова. После ещё одного шага на лбу Старка проявилась холодная испарина. После второго руки задрожали. На третьем в глазах защипало. С четвёртым он, казалось бы, получил оплеуху. И на пятом сердце просто перестало биться. Пожалуйста, пожалуйста, проснись. Ведь сердце не пустое. Ведь больно очень. Пожалуйста, и взгляд скользнул по сплетённым телам, а руки сжались в кулаки, и душу словно четвертовали, а она ведь и без того была разорванной в клочья. И если бы… выдохнуть. Сделать шаг назад и оставшиеся до двери и просто не смотреть. И кажется, что он на самом дне. Скатился. И так болит. И так ломает. И эти посиневшие глаза теперь не для него. И где все мысли про большую и светлую? Как собрать расколотый мир? Где бы взять микстуру, чтобы залечить и склеить. И вдох, и выдох, и снова боль за грудиной. И согнуло бы, как пить дать согнуло, но он справился. Только не здесь и не сейчас. Только не показывать свою боль. Только не видеть. И Стив… Боже, как он мог? И плохо, и всё болтается на скотче, но… Колени подкосились, и вот он, нужный и важный шаг назад. В голове пусто, в глазах темнота, а в груди дыра размером с Тихий океан. И воды будто омывают, пытаясь остудить, но то, что его предали, опозорили, вздёрнули и выбили табуретку из-под ног… Да. И слова, жаркий шёпот, рычание, сдавленные стоны, мольбы и капли пота по спине. Он так любил. Он так любил стирать их пальцами, прослеживая влажные дорожки. Мокрые волосы, темнеющие от влаги, липнущие ко лбу. И это… Это не его. Вдох и выдох. Ещё два шага назад и мольба о пробуждении. Опять, снова, ну пожалуйста, пожалуйста, это всё просто сон. И разве это было нужно для того, чтобы понять, как наполнено всё внутри? Предатель. Последние шаги до двери. Рука в кулак и губы в кровь. Хватит. Устал. С ноги выбив дверь, он вылетел в коридор, слыша, как ломает до хруста кости. Эти шлепки и вдохи, эти чужие, чужие стоны и капли пота по спине. И где та грань, что сделает счастливым? Они перешагнули черту, доведя себя до сумасшествия. И больно, так люто и дико больно, по-звериному рвёт рёбра, и хочется содрать с себя кожу, чтобы не ощущать, как постыдно болит сердце. Пожалуйста. Пожалуйста. И шаг за шагом всё дальше, и мысли забились в голове: когда всё это началось? Зачем же так… жестоко? И словами бы бил, и руками бы бил, но только бы не предавал. И опять шаги, и хруст, и снова перед глазами оно. И где бы скрыться, и где бы привести себя в порядок? И сильная рука толкнула его куда-то, а он ничего не видел перед собой, и только вдох. И только выдох. А потом холодные капли на лице. И он слышал голос рыжей шпионки, и он чувствовал, как его встряхивают, как вода стекает по щекам и шее. И это уже не капли, а слёзы. Горячие, солёные и больные. И, если бы можно было не видеть, он бы не захотел. Никогда-никогда. А отпускать больнее, да. Но снова слова, снова голос и какое-то объяснение, а он шепнул: — Как давно? И она говорила и говорила, о чём-то прося. А он, не видя ничего перед собой, отпихнул её от себя и пошёл. И столько дней с рогами? Да боже мой. Жалеть себя перестань. Но это не жалость. Это потеря того, кто так близок и так далёк. И ведь два месяца — это уже срок. И немаленький. И, Старк, ты сможешь понять? Наверное, когда-то. И шаг, один, второй, и «всего хорошего», брошенное старику, который, увидев призрак, перекрестился. И выход, и воздух, и мокрые щёки. Ну всё, хватит. — Пожалуйста, отпусти, — шепнул он.