Городок исторических личностей

      Хосемария Эскрива де Балагер был человеком большой души. А ещё он был священник, святой и основатель Opus Dei, что не могло не радовать. Хосемария также неплохо разбирался в медицине и почерке многоуважаемого Авиценны. Ну и мне помогал периодически. В общем, хороший он был человек. Прямо-таки замечательный. Именно к нему и направился Франсиско.       — Святой отец? — он в нерешительности застыл у калитки, глядя, как Эскрива мирно поливает морковь.       — Сын мой, добро пожаловать в мою скромную обитель. Не стойте в дверях, проходите, — ласково сказал хозяин огорода, поднимаясь и убирая лейку.       — Благодарю, — каудильо зашёл в сад, осторожно прикрыв за собой калитку. — Мне нужна ваша помощь, святой отец.       — Я весь во внимании, — кивнул Хосемария. — Пройдём в дом, на улице становится жарко.       Франко пропустили вперёд, и его взгляду открылось очень уютное жилище: стены были выкрашены в голубой, в прихожей стоял небольшой шкафчик ярко-синего цвета, полосатый коврик вёл в небольшую гостиную с кремовым диваном и парой такого же цвета кресел. Над ними висели картины Рафаэля и Микеланджело, на кофейном столике лежала старая потрёпанная Библия, заботливо завёрнутая в чёрную глянцевую бумагу. В книжных шкафах цвета лазури стояли многочисленные книги самого разного характера, кое-где Франсиско заметил небольшие статуэтки разных диковинных зверей. Дальше обзор закрывала стена и прозрачная дверь, ведшая на кухню. Справа виднелся проход в спальню и уголок простенького деревянного Распятия на стене.       — Мило тут у вас, — заключил генерал, не зная, куда деваться в своей уже видавшей виды военной форме в этом царстве нечеловеческого умиротворения.       — Благодарю, — отозвался де Балагер. — Не стесняйтесь, присаживайтесь и чувствуйте себя, как дома.       — Спасибо, — каудильо осторожно присел на краешек кресла. — Дело в том, что дон Авиценна дал мне рецепт лекарства, но я ума не приложу, какого. Почерк, видите ли, непонятный. Я искренне верю в честность мсье де Лавуазье, но по старой привычке доверить свои жизнь и здоровье могу только вам.       — Позвольте, — Хосемария забрал у него рецепт. — Да, дон доктор прописал вам таблетки для поправки зрения, содержащие в себе то сочетание витаминов, которое содержит черника. Только и всего.       — Огромное спасибо, — генерал поднялся. — Разрешите идти, святой отец?       — Вы не задержитесь на кофе? Или, может быть, чай? — уточнил Эскрива.       — К сожалению, есть дела, с которыми нужно разобраться в ближайшее время. Я загляну к вам вечером, если не возражаете, — по-военному отчеканил Франко.       — Я буду рад вам, — склонил голову де Балагер. — Разрешаю идти.       — Честь имею, — отозвался генерал и направился к двери. — До свидания.       — Благослови вас Бог, — произнёс Хосемария ему вслед, тепло улыбаясь.

***

      — Варя, к тебе какой-то мужчина, — Робеспьер недоверчиво оглядел Шопена, сжимавшего в руках папку с нотами.       — Красивый? — не подумав брякнула я и тут же прикусила язык.       — Не в моём вкусе, — со смехом отозвался Робеспьер, благо, он пропускал такие мои замечания мимо ушей и очень старался не сильно ревновать. А вот Шопен, наверное, обиделся.       — Так я могу зайти? — немного грустно спросил он. Максимилиан медленно кивнул, едва сдерживая рвущийся наружу хохот.       — Да заходите, — Фредерик юркнул в квартиру и огляделся. Первое, что бросилось ему в глаза, было подобием гостиной, которую мы с Робеспьером так и не согласовали по-человечески. Жёлтые шторки, зелёный диван, рыжие книжные шкафы и красный кофейный столик — всё это вызывало у гениального поляка лёгкий приступ дурноты и желание побыстрее уйти.       — Варя, я к вам на секундочку, вот, ноты одобрить, — он протянул мне мелко исписанные и исчерченные листы. Я забрала их у него и принялась читать.       — Ва-арь, — я подняла глаза и столкнулась с щенячьими глазками композитора.       — Чего тебе? Погладить? — уточнила я, скептически глядя на польское дарование.       — Было бы неплохо, — отозвался Фредерик, довольно ластясь к мое руке. — Варь, а адажио можно?       — Можно, — я позволила ему себя обнять и прижаться. — Ну чего ты?       — А ты тёплая и хорошая, а Ференц вредная черепашка, — пояснил пианист. — Варечка, а я тебя не пущу, греться буду.       — Маленький, я помолвлена, — с лёгкой иронией сказала я.       — Ну Варечка… — Шопен готов был расплакаться, лишь бы пообниматься ещё.       — Бог с тобой, — на такое у меня была слабость.