Да, я улыбаюсь. Нет, я не счастлив

City and Colour — Hope for Now Как мне вселять надежду в других, не найдя ее для себя самого? © «Выставка пройдет первого декабря, начало в десять. Если хочешь посмотреть на законченный рисунок — приходи». Ацуши обнаружил это сообщение через пару дней после того вечера, когда он позировал Осаму. Они играли в молчанку, будто обиженные дети, не поделившие плюшевого медведя, но на деле все было куда серьезнее. Сперва у Накаджимы было много решимости, но Дадзай забрал ее, как и веру в то, что он даст о себе знать. «Лучше приходи сразу после обеда. В это время меня не будет», — следовало новое смс. «Я не хочу, чтобы мы встретились», — именно это он имел ввиду, но почему-то решил завуалировать правду. Что было странно для крайне прямолинейного в особых случаях Дадзая. Не хотел полоснуть ему по сердцу? — Идиот, — заключает Ацуши, отбрасывая от себя телефон. Он сидит на подоконнике в собственной спальне. На коленях конспект, который никак не запомнится, на глазах — очки, потому что зрение в последнее время его подводит, а на тихой улице — приближение зимы. Расставание с Дадзаем было сумбурным, а ощущения от пережитого не просто смешанными — он не знал, что его беспокоит больше — вскрытие старых ран или нездоровый интерес, который проявил брюнет. Когда он вернулся домой, тяжело было сомкнуть глаза, как и думать о поведении Осаму, о том, что двигало им. Даже контрастный душ не в силах был помочь юноше расслабиться и снять то напряжении в теле, что тревожило, когда он прокручивал вновь и вновь действия Дадзая, вспоминал, в каких местах он касался его и каким сумасшедшим выглядел. Под струями воды Ацуши сам просматривал свои запястья, дотрагивался до них, но это не сравнимо с тем, как сжимал их Осаму; он оглаживал свой живот, при этом не чувствуя ничего — так же он не чувствовал абсолютно ничего, кроме отвращения, когда Дадзай трогал его. На этом можно было ставить крест и прекращать искать хоть долю смысла, но когда Накаджима вспоминает выражение лица брюнета — его мысли заходят в тупик. Не думать о тех глазах и той улыбке практически нереально, ведь они так назойливо всплывают в памяти яркими вспышками. Дадзай не делал ему больно физически, что уже говорило о многом, как и не делал приятно. Тогда что могла значить на самом деле его настойчивость? Своими прикосновениями он ворошил его душу и те кошмарные, похожие на небылицу, события, и каждый раз, когда он возвращался мыслью к чужим касаниям на своей коже, начинало мутить. Ацуши крайне все это не нравилось. Не нравилось, что теперь, когда они будут смотреть друг на друга, между ними непременно будет проскальзывать скованность. Не нравилось, что первый человек, которого он мог назвать настоящим другом, перешел границу. Не нравилось, что он думал о прикосновениях Осаму и представлял, что они могли прийтись ему по нутру, что могли зайти дальше. Отношения и связь с другим человеком были для него чем-то запретным, а то, что запрещено — больше всего соблазняет своей неизвестностью. «Если бы это повторилось, чтобы я сделал? А могу ли я вообще хотеть повтора?..», — подперев подбородок рукой, юноша размышлял об этом, уставившись в окно. Пока он был у себя дома, ничем не скованный, то ощущал реальную защиту. Он был спокоен и пытался провести параллель между Осаму и теми, кто издевался над ним в детстве. Дадзай был совершенно другим, но, несмотря на все, также являлся обычным мужчиной с обычными потребностями, которые были у него, но еще так явно не проявлялись у Ацуши. Рядом с Осаму будет страшно. Накаджима многого о нем не знает, а в особенности: сможет ли он впредь держать себя в руках? Но разорвать все связи сейчас это как сделать десять шагов назад, когда до финиша оставалось немного. Конечно, юноша не знал, где именно их с Дадзаем финиш, но портить все, когда ты сам того не желаешь — безрассудно. Как же разговоры о самоубийстве, жизни, смерти и прочей ерунде? Как же его помощь, за счет которой он чувствовал себя значимым, чувствовал себя нужным? Нет, он не сможет собственноручно обломать себе крылья, ведь раньше он так мечтал иметь друга, того, кто хоть немного сможет понять его мир. Друга, а не любовника. Нетерпеливо он ждал назначенного дня, лишь бы только увидеть его. А то, о чем они будут говорить и сложится ли вообще их диалог, его волновало в последнюю очередь. Не ради слов он дорожил их узами, а ради того, что они оба могли сделать друг для друга — изменить себя и забыть о боли.

***

Первый день зимы подобен новому началу жизни для тех мечтателей, что грезили о своем наяву и ждали перемен. Природа засыпала, и для нее время останавливалось до наступления следующей поры, но вот у людей все было иначе: замирало оно или продолжало лететь в монотонном круговороте насущных проблем, зависело только от них самих. Впереди холодные длинные ночи и невероятно короткие дни, так что необходимо спешить осуществлять задуманное, пока оно само себя не вычеркнуло из списка желаний. Конечно, Ацуши даже не планировал приходить в то время, что «предложил» ему Дадзай, а решил сделать все по-своему. Именно поэтому весь свой выходной он посвятил домашним делам и самообучению, а выставку оставил на вечер, с целью застать на месте горе-художника в добром здравии и выдавить на его лице удивление. На входе работник Музея искусств любезно подсказал, в каком зале расположена интересующая его экспозиция, так что Накаджима без труда нашел определенное место, хоть и был гостем этого музея впервые. Его привлекало изобразительное искусство, но он не мог назвать себя человеком, который жил этим, вдохновлялся при одном взгляде на живопись. Ацуши нравилось, но в душе не было того пожара, тех бабочек, трепещущих своими маленькими крылышками и вырывающихся наружу в виде картин. По галереям он не ходил, предпочитая получать знания из книг с иллюстрациями мировых шедевров. В зале много посетителей, увлеченных разговорами и созерцанием картин; кто в повседневной одежде, а кто в деловом костюме. Ацуши относился к первым, так что ему легко удалось смешаться с остальными. Лишь мельком взглянув на представленные всеобщему обозрению изображения и отметив, что тематикой выставки была японская культура, он принялся высматривать в каждом человеке знакомую высокую фигуру. Когда эти попытки не увенчались успехом, ему ничего не оставалось, как неспешно пройтись вдоль стен, украшенных картинами. Не было смысла скрывать, что ему хотелось увидеть среди неизвестных картин себя, но больше этого желательно столкнуться с художником, исполнившим рисунок. Накаджима заметил монохромного парня в кимоно посередине, между пейзажем горы Фудзи и ярким портретом некой гейши. После этого он не мог смотреть ни на что иное, ведь сложно было поверить собственным глазам. На бумаге он совершенно другой. Да, это его лицо, по-прежнему отстраненное, но не отталкивающее с нотками депрессии, а легкое и живое. Застывший юноша, в мыслях которого, предположительно, не было ни тени грусти и тяжелых раздумий о проблемах, окружающих ежедневно. И даже, казалось бы, оголенное плечо — дерзкий элемент, который, однако, не передает атмосферу порочности. Рассматривая каждую деталь Ацуши вспоминает Осаму, его руки, испачканные в угле, которые двигались хаотично и творили красоту, писали его собственные мысли, но не иероглифами, а штрихами. Хорошо, что он увидел готовый рисунок именно сейчас, потому что тогда впечатление было бы другим. На стене и в стеклянной рамке, с подписью и именем Дадзая внизу — он выглядел более внушительно, чем если просто держать бумагу в руках. Юноша не узнавал себя, потому что хорошо знал, что творится у него внутри, а представленное здесь — лишь виденье Осаму. И он видел его полностью чистым, без малейшего черного пятнышка в душе. — До чего же умело переданы эмоции на этой картине. Смотря на нее, я понимаю чувства художника, — сказал рядом подошедший человек, который так же устремил свой взгляд на стену. — Скромности вам не занимать, Дадзай-сан, — спокойный и тихий тембр, будто они с самого начала пришли в музей вместе. Ацуши специально глазами покосился в сторону брюнета и снова перевел их на рисунок. Он мог почувствовать удивление, когда услышал до боли знакомый бархатный голос, но был в силах совладать с собой, чтобы не раскрыть рот. Дадзай же просто был счастлив. — Давно не виделись, — почти пропел он сладко и расплылся в улыбке. Как раньше. Как всегда. — Был занят чем-то? — Я учусь и работаю. Я всегда занят. Вы? — Да так, по мелочам: несколько раз убивал себя и просто старался дожить до этого дня, — махнул рукой он, мол, ерунда, простые будни. — Я не ожидал твоего визита. Как давно Ацуши стал забывать, что стоящий перед ним человек — потенциальный самоубийца? Некогда блондин дал слово помочь, но теперь связывающее их обещание незаметно стало перетекать в проявление односторонних чувств. Невежество Осаму оттолкнуло их однажды, но Накаджима больше не заострял на этом внимание. «Мог ли он после того случая пойти и незамедлительно совершить самоубийство? А если бы все сложилось удачно, винил бы я себя?» — Я не собирался вас избегать. — Разве я тебе теперь не неприятен? — удивленно, но не наиграно вопрошает брюнет. — Мне неприятно лишь то, что вы до сих пор совершаете суицид. — От этого мне станет легче. — И только вам. Прошу, не будьте эгоистом. Вам не идет. — Мне идет быть только опрометчивым романтиком, не думать о прошлом, улыбаться и развлекать себя женским вниманием. Но иногда вежливость путают с флиртом, как и любовь с похотью. Осаму садится на мягкое сидение неподалеку и проводит по своей шее, скрытой в бинтах. На нем нет галстука, но он выглядит так, будто что-то невидимое душит его. Ацуши присаживается рядом и смотрит, как Дадзай тяжело дышит и тихо чертыхается. Может, ему было просто жарко? Отнюдь не только ему, ведь рядом с брюнетом Накаджима все четче вспоминает его прикосновения, его обмотанные в этих белоснежных оковах кисти рук. — Только жизнь и смерть никогда не спутают. — Конечно, ведь в современном мире для многих людей это синонимы. А что ты думаешь насчет любви? — спрашивает Дадзай совсем недвусмысленно, даже не думая на что-либо намекать. Просто интересуется, хочет больше узнать о мыслях юноши на такую деликатную тему. Она встречается на каждом шагу и все о ней знают, но вот не каждый имел возможность испытать на себе. Ацуши сперва смотрит на него, потом слегка отводит взгляд в сторону. Молчит, наблюдая за посетителями выставки, за их бесконечным потоком разговоров и слов, будто хочет уловить для себя что-то важное. В галерее оживленно, на него не давит пронзающая разум тишина, поэтому Накаджима имеет право не отвечать. — Что, я нашел то чувство в котором ты не просвещен? — брюнет явно ликует. — Хотя, если честно, я тоже не просвещен в этом деле. Я сталкивался только с похотью. Иногда мне кажется, что «любовь» — всего лишь иллюзия. Твое мнение? — Если люди об этом говорят, то значит существует. — Имеешь ли ты ввиду тех людей, что толкуют о своих чувствах направо и налево? Они сами ничего никогда не испытывали, кроме зависти, поэтому стараются приукрашивать то или иное впечатление, чтобы вызвать зависть других. А те кто чувствуют — не говорят. Осаму был из тех, кто редко чувствовал что-то к другим. И это было странно, что его мало интересовали люди во всех планах. Но говорить о себе такое в открытую он не позволил. Вместо разговоров и тем, что были для него болезненными, он предложил провести Ацуши мини-экскурсию. Довольно увлекательную, но его повествование не заходило дальше изобразительного искусства и ограничивалось только им, что немного огорчало юношу, постепенно теряющего смелость. Теперь он задавался вопросом: стоит ли вообще о чем-то напоминать? Ведь сейчас все так гладко, но при этом так притворно. У юноши не получалось уловить, где именно слова звучат искаженно и самое главное: почему. Когда они вновь остановились напротив картины и Дадзай пытался рассказать о преимуществах и недостатках, блондин на минуту отвлекся: — Те девушки шепчутся, смотря на нас, — говорит юноша, заметив за спиной Осаму двух молодых особ. — Наверное, перемывают мне косточки, — Дадзай оборачивается и приподнимает руку в приветствующем жесте, адресованном незнакомкам. — Видишь ли, я не первый раз здесь выставляюсь и немного известен, но в очень узком кругу. Они как раз из этого круга и, скорее к сожалению, не мои поклонницы. Ацуши не стоило знать, что именно означал откровенно недовольный, почти что убийственный взгляд брюнетки — девушки, с которой Осаму не пробыл больше трех дней и разошелся очень некрасиво. Что поделать, когда Дадзаю надоедает игрушка, он ее выбрасывает, даже если она продолжает всеми силами цепляться за него. — Значит, здесь много ваших знакомых. — И конкурентов. Вот тот парень, — он кивает на упомянутого, который был занят беседой в компании нескольких человек, — хороший портретист, а вот эта милая девушка рисует пейзажи, но в душе та еще стерва. Ах, а в вот этот мужчина, что берет в руки микрофон, член жюри. Ацуши навострил уши и выпрямился, устремив свое внимание, как и все присутствующие в зале, на мужчину с конвертом в руке. Он говорил шаблонные фразы, благодарил всех художников, критиков и посетителей, представлял других жюри и попутно пытался выдать пару плоских шуток, будто специально задерживая самое главное и вытягивая из толпы негромкие аплодисменты. Накаджима напряженно ждал момента оглашения победителя с таким придыханием и стуком сердца, что рядом стоящий Дадзай еле заметно усмехнулся, пытаясь не выдавать того, что и сам нервничает. То, что кто-то волнуется за тебя и выказывает небезразличие было одновременно приятно и непривычно. Чуя редко приходил на его выставки, в основном поначалу, когда Осаму только дебютировал как «дилетант, но со вкусом», по мнению некоторых опытных художников. Поэтому большую часть Дадзаю приходилось переживать такие моменты самому, мысленно скрещивая пальцы. «Дадзай, Дадзай, Дадзай», — казалось, скоро стены начнут шептать его фамилию, так упорно повторял про себя Ацуши, будто сам был художником и это его судьба сейчас решалась — настолько он хотел победы брюнета. Он был с ним и видел, что переживал Осаму при рисовании. Возможно, юноша не может в полной мере оценить в плане техники, потому что не является специалистом, но в его работе присутствовало все, что могло претендовать на первое место. — Первое место получает… «Он заслужил!» — «Рассвет над полуночной долиной» Имаи Акиры. Что может быть хуже разбивающихся ожиданий? Дадзай уже привык и он обходит этот факт молчанием. Не скажет он Ацуши и того, что его имя ни разу не было ни в одном конверте. — Не расстраивайтесь, — просит его Накаджима, приободряющее улыбаясь, как получалось только у него, правда по юноше было заметно, что он сам немного пал духом. Но при этом оставался чертовски милым. Ну как тут можно было расстроиться? Дадзай держится, вместе с остальными хлопает парню, более достойному, чем он. Пожалуй, этот художник живет и дышит своим творчеством, в то время как для Осаму искусство всего лишь способ заработать на алкоголь и другие нужды. — Эта работа так или иначе для меня лучшая, потому что на ней нарисован ты, — брюнет кладет руку на плечо Ацуши, достаточно аккуратно, чтобы юноша не напрягся. — Но все равно немного обидно, приз же был денежный. Мне нужны были эти деньги… Отдать в долг. — У вас сейчас с этим трудности? — Нет, просто теперь придется из своих сбережений платить. Не хочу так… Хотя, у меня есть прекрасная идея. Нужно поскорее покончить с собой, тогда и проблема с долгом решится сама собой. Здорово я придумал? Его улыбка, его ровный голос и яркое настроение не могут затмить тех шрамов, что он прячет, словно ошибку природы. Нет, его мастерство выдавать в себе мнимый позитивный образ не улетучилось, просто на этот раз Ацуши смог разглядеть, о чем умалчивала та улыбка и тот голос, что никогда не смел при нем задрожать. Я проиграл, но мне не обидно. Я в отчаянии На мгновение разум Накаджимы кричит ему хриплой от изнеможения речью прямо на ухо: ты не сможешь дарить ему надежду, ты не сможешь передать ему свое «счастье». Однако, он как никто другой нуждался, словно обреченный пациент, а юноша был его единственным донором. И пусть Дадзай научился переходить через пропасть неудач, отголосок души напоминал, как ему надоело делать это в одиночку. Но Ацуши не подбадривает его, а лишь хранит безмолвие. Спасательный диалог, который мог бы сегодня вытянуть Осаму из предстоящей депрессии, не состоялся; он клеился из бессмыслицы и был переполнен неловкими ответами со стороны Накаджимы. Они собирались уходить, но брюнета словно тянуло магнитом к своей работе, оставшейся без желанного внимания. Хочет смотреть на нее, будто видит в последний раз. Юноша в кимоно продолжал взирать умиротворенно, в то время как художник и сам Ацуши внутри отнюдь не были спокойны. — Прекрасная картина, — обращается к Осаму подошедший мужчина в сопровождении юной дамы. — Вы не поверите, сколько раз за сегодня я это слышал. Но, тем не менее, она вышла недостаточно хорошей. — Вы прибедняетесь, Дадзай-сан, — заметил Ацуши, внедряясь в разговор. — Хм, натурщик пришел поддержать художника, — мужчина смотрит на блондина и надменно улыбается, а его спутница успевает тихо добавить «как мило». — Я согласен с юношей. Я хотел бы купить ее. От суммы, которую назвал потенциальный покупатель, Накаджима чуть не подавился воздухом. Если ему не изменяла память, она была даже больше, чем приз в конкурсе. Их либо просто разыгрывали, либо жестоко разыгрывали. — Она не продается. Либо Дадзай тоже почуял подвох, либо был таким дураком, о котором даже не догадывался Накаджима. Переговоры с мужчиной после прошли без присутствия Ацуши, и вернувшийся Осаму, довольный, насвистывая незамысловатую мелодию себе под нос, позвал его на выход. — Все же решили продать? — догадался юноша, когда они очутились на поглощенном сумерками и непроглядным туманом открытом пространстве. — Не-а. Сказал, что не хочу расставаться с рисунком, ведь он многое для меня значит. Он сказал, что я чокнутый. Правда, немного мягче, но сути не меняет. Ацуши тотчас изменился в лице. Нахмурив брови, он холодно процедил: — Сейчас я скажу тоже самое, но грубее и, может, еще ударю. Вы с ума сошли? — Боже, ты напоминаешь мне Чую. Такой же «доброжелательный». А если я скажу, что мне нравится, когда меня бьют? — Дадзай ухватил юношу за руку и подтянул его ближе, будто в подтверждение своих слов. Ему нравилось потешаться таким образом. — Почему вы ее не продали? — блондин вырвал свое запястье, но не отстранился. Он продолжал смотреть на него в упор, требуя ответов. Накаджима злился, не мог представить, чем руководствовался Осаму, отказываясь. — Мне казалось, ты поймешь. Видимо, я надеюсь на слишком многое… В общем, что бы ни случилось между нами в будущем, я хотел иметь о тебе хоть какое-то напоминание, — он потянулся неугомонными пальцами к своему шарфу и чуть туже завязал его. Скорее это было от нервов, но иногда Осаму хотелось чувствовать удушение, словно он ходил с петлей прямо по улицам. — На счет прошлого случая… Его речь прерывает Ацуши, который развязывает мягкий шарф, чтобы Дадзай мог вздохнуть спокойно. — Может быть, вы для себя что-то уже решили, находясь в привычном для вас нетрезвом или меланхоличном состоянии, но вот я не собираюсь держать зла. Прекращать общение из-за той мелочи…недоразумения глупо. «Кто из нас еще сошел с ума, Ацуши?» — Помнишь, я говорил, что это больше никогда не повторится? — Осаму еле касается выделяющейся длинной пряди светлых волос и наклоняется к чужому уху. — Я могу не сдержать свое слово. — И? — прямо спрашивает Ацуши, даже не вздрогнув, чем сбивает с ног брюнета. — Я могу сделать тебе больно. Больнее, чем было и чем ты можешь себе представить, — специально давит на него, испытывает на прочность, чтобы Накаджима сам отступил. Но сзади пропасть с шипами, а впереди — целый океан, окутанный тайной и чрезмерно манящий. — Без боли жизнь была бы не жизнью. А еще невероятно скучной, — он подмигивает, смягчая сказанное, а Дадзаю кажется все слишком неправдоподобным. Такими же покажутся Ацуши его слова, если он сейчас изволит выдавить из себя то, что вынашивает вот уже которую неделю. Поэтому приходилось терпеть. — Ты оправдываешь меня. — Ха, нужны вы мне. «Все хорошо. Все нормально. Это наше обычное общение». — Осторожней, иначе завалю прямо здесь. — Ударю, — в который раз повторяет юноша, а после они оба тихо посмеиваются. Что-то было неправильно. Ацуши переживал это весь вечер, с первого их взаимного взгляда. Это не похоже на игру, но и серьезным на все сто процентов никто из них не был. Заметно, как что-то между ними рушится, как нить противоречий, натянутая до предела, разрывается; как Ацуши заставляет себя не бояться Осаму, а Дадзай принуждает себя смотреть в его чистые глаза, что невыносимо кололо сердце обоим. — Пойдем, нам по пути, — говорит брюнет и прячет руки в карманы пальто. — У меня есть одна вещь, которая может вас утешить, — вдруг произносит Накаджима загадочно прищуриваясь. — Но тогда нам нужно будет зайти в магазин, где я работаю. — Если это не петля, то я уверен, что не обрадуюсь. Дадзай говорит уже машинально, словно коронную фразу или фирменные словечки, которые въелись в речь, и поэтому юноша не удивляется. Да, возможно Осаму не будет светиться от счастья, но даже если его хоть немного заинтересует подарок — уже неплохо. Ацуши хотел, чтобы на память у Осаму остался не только рисунок с его изображением.