Да, я улыбаюсь. Нет, я не счастлив

Порой мы обнимаем ангелов, Даже не подозревая об этом © В магазине уже висела табличка «закрыто», но свет до сих пор горел. Ацуши оставил несильно воодушевленного брюнета мерзнуть на улице, а сам тем временем прошел внутрь. Сегодня смена Аю-чан, и юноша был уверен, что он встретится с ней, но, как оказалось, она пребывала на рабочем месте не одна. Спиной к Накаджиме стоял незнакомый парень и громко кричал на девушку, а она, в свою очередь, старалась на повышенных тонах перекричать его. Первая на Ацуши обратила внимание так же Аю, и тут же застыла. Страх промелькнул на ее побледневшем лице и она горько покачала головой, реагируя на приход блондина так, будто это было самым ужасным, что могло произойти. — Ацуши-кун… — одними губами прошептала девушка и вновь покосилась на незнакомца. Юноша никогда раньше не видел ее такой растерянной, она вызывала в нем нехорошее предчувствие, которое подсказывало, что все куда хуже, чем банальная ссора. — Это он?! Парень разворачивается лицом к Накаджиме и блондин узнает в нем бойфренда Аю. Когда-то девушка показывала их совместные фото в социальных сетях, его резкие черты самодовольного лица и модная прическа запомнились Ацуши. В живую он видел его всего пару раз, да и то издалека, например, когда тот приходил за своей возлюбленной после работы. — Ты, — шипит он, как следует встряхивая юношу. — Если я еще хоть раз увижу рядом с ней такое недоразумение — сотру в мелкую пыль. — Что я сделал? Разъярённый парень девушки, злой до безобразия, вызывал опасение. По своей фактуре он был немного больше и выше, со спортивным телосложением, что предоставляло ему преимущество хотя бы во внешнем виде. — Своей смазливой рожей ты пудришь ей мозги, вот что, — выплевывает он эти слова и посильнее оттягивает за ворот куртки. Неприятно, унизительно, навивает воспоминания. — Тоши, что ты себе позволяешь? Не распускай руки на моего коллегу. — Ага, как же, «коллега». Если бы он был никем, ты вчера «по ошибке» не назвала бы меня его именем. — Сколько можно вспоминать? Весь вечер достаешь меня этим… Воспользовавшись тем, что свое внимание парень переключил на Аю, Накаджима отстранился и отступил на шаг назад, но расслабиться ему не дали. Агрессивный молодой человек замахнулся и ударил наотмашь, надеясь попасть в блондина, но Ацуши ловко увернулся в сторону, чтобы чужой кулак не задел его. Юноша не хотел драки, тем более на глазах у девушки, но догадывался, что без этого никак не обойтись. То, что один раз ему удалось избежать удара являлось чистой случайностью и заслугой вовремя сработавшей реакции. В будущем полагаться только на свое везение было опрометчиво. За всей этой разворачивающейся драматичной сценой, которая с каждой секундой набирала обороты, ее участники не замечали ничего, что происходило в окружающем их мире. Поэтому на появление еще нового посетителя никто не обратил своего драгоценного внимания. Перед глазами маячит темная шевелюра. Он возникнул словно из ниоткуда, еще один актер присоединился к спектаклю, вот только его роль не была предусмотрена никем с самого начала. Теперь он был вынужден играть меж двух огней, но чувствовал себя средь них совершенно естественно. — Я не знаю, в чем его уже обвиняют, но этот парень — мой, — плеча юноши касается забинтованная рука. — И он никогда не посмеет мне изменить, — Дадзай говорил серьезно, мастерски делая вид, будто его слова были взаправду и ничего жеманного в них нет. Но вот Ацуши был удивлен тем, как брюнет старался держать все под контролем и сгладить конфликт, поэтому только и мог, что недоверчиво прожигать его взглядом. — Оу, вот как. Удар в солнечное сплетение был настолько мощным, что вынудил Осаму пошатнуться, но наперекор удержать равновесие. Глаза его расширились, воздух как по щелчку выбили из легких, а помещение наполнил женский крик. — Как мило, что вы сговорились, но дурачить меня не стоит, — усмешливо произнес Тоши и вновь напряг кулаки. Казалось, парня было не остановить, он стоял на своих глупых убеждениях до последнего, и в доказательство этого с силой приложил Осаму о свой кулак. На этот раз пострадавшей частью было лицо. — Да, давай, сделай это еще раз, — Осаму улыбался ему кривой улыбкой, подстрекал, но выглядел при этом одержимым. Будто ему происходящее доставляло небывалое ранее удовольствие и он хотел продолжения, чтобы его лицо разукрасили сильнее прежнего. — Только выйдем на улицу и там разберемся. Твоей девушке не стоит видеть, как я раздавлю тебя. Больше рассердить парня было уже за гранью реального, Дадзай добился того, что вся ненависть незнакомца прикована именно к нему, и теперь драка с его участием была обеспечена. Вот только драться Осаму, по натуре своей, не любил. Вместо него в баталии всегда ввязывался Накахара, которого словно магнитом тянуло конфликтовать с любой бандой, в то время как Дадзай за всем наблюдал в сторонке и, бывало, дразнил колкими фразами не только недругов, но и своего приятеля. Иногда и брюнета задевало, но их потасовки в основном являлись бессмысленными развлечениями, из большинства которых они выходили победителями. Теперь же он один, много воды утекло с тех пор, и бороться ему нежелательно: состояние не то, что раньше. Но ведь противника это не волнует и спрашивать разрешения на атаку он не будет. Закинув руки за шею и чуть не придушив на месте, Дадзая заставили под напором чужого, тяжелого тела спиной пятиться назад, вплоть до входной дверь. Им же эту дверь и открыли, незамедлительно вышвырнув наружу без особой нежности. — Как грубо, — скривившись, простонал Осаму, но быстро принял вертикальное положение. Послышался сродный хруст, когда он разминал свои пальцы. По венам начинал гулять адреналин, кровь будто жаждала вырваться наружу из плоти; эти нарастающие, кипящие чувства требовали дать им выход немедленно. Дадзай был из тех людей, которые всегда делали то, что им хотелось в данный момент. Посему когда его оппонент наносил удар за ударом, он не скупился на ответ, повторяя его движения, лавировал от одних и с безумием, которое охватывало его разум в моменты агрессии, наносил другие. Значительно потрепавшись, ни один из них даже не собирался прекращать все веселье, лишь ускоряясь. Они ненавидели друг друга только потому, что каждый существовал именно сегодня, именно в этом месте. — Ацуши-кун, сделай же что-нибудь! — панически умоляла его девушка, почти срывая дрожащий голос. Но Накаджима не знал, что ему предпринять и кого останавливать первым: с парнем Аю он не справится, а если сдержать Дадзая, другой все равно продолжит, пока не забьет его до потемнения в глазах. Будто парализованный, Ацуши лихорадочно наблюдал за жестким противостоянием, неспособный успокоить свои нервы и сдвинуться с места, но в один момент его пробудило. Словно большая иголка кольнула его в область сердца, когда Дадзая откинули в стену здания и он, ударившись головой, осел на асфальт. Больше он не шевелился. Кулаки юноши мгновенно зачесались; он ощущал быстро накапливающийся гнев, что рисковал обрести свободу, и подходил к врагу ближе. Еще ближе… Он понимал, что на этом пора заканчивать вечернюю потасовку, иначе все ее участники проведут последующую ночь в стенах госпиталя. Ненависть поддерживала его, а чувство небывалой ранее силы затуманивало рассудок; в нем просыпалось дикое естество, что отбрасывало страх поражения и людские морали. Накаджима дотронулся до плеча Тоши и развернул на себя, чтобы их лица встретились. Оппонент напрягся и, при взгляде в решительные пылающие глаза, его подкосила кривая, судорожная улыбка. Ацуши предпринял то, что еще минуту назад боялся представить в своих мыслях, но чтобы жалеть об этом не могло быть и речи. Вцепившись руками в тело напротив и воспользовавшись прессингом, блондин сбил парня с ног, и тот, приглушенно вскрикнув и ругнувшись, покачнулся и соприкоснулся с землей. Накаджима планировал сначала оседлать его, превратить уже припухшую физиономию в кровавую кашу, разорвать словно когтями и напоследок вырубить его о стенку. Он мог, ему бы хватило сил в состоянии аффекта издеваться над этим человеком так, и даже хуже, но Аю-чан, будто предвидя это, бросилась к своему возлюбленному. Она всхлипывала, соленые капли невольно текли из ее глаз, хотя такая истерика была не свойственна ее характеру. — Хватит, Тоши…идиот, что ты наделал, — девушка держала его лицо в своих руках и казалось, ее слезы обладали неким успокоительным действием, ведь Тоши не предпринял попытку вырваться или как-то сопротивляться женским прикосновениям. Она гладила его по волосам, что-то шептала, но Ацуши уже не слушал. Эта парочка для него больше не существовала, поскольку все его внимание переключилось на Осаму, который до сих пор сидел, оперевшись спиной на стену. Юноша опустился на колени перед ним с полностью бескровным лицом. Испуганный, будто увидел приведение, он не знал, что сказать. Весь его запал разом улетучился, теперь на смену ему он ощущал волнение за чужую жизнь. Дадзай попал под удар из-за него. Ацуши приносил ему несчастья и был тем, кто все портит уже не впервые. Он чувствовал себя чертовски виноватым, подобное состояние было типичным, но он никогда не хотел испытывать его по отношению к Дадзаю. — Выглядите неважно, — произнес Ацуши, оглянув Осаму, на которого было больно смотреть. Его потрепанный вид оставлял желать лучшего и казалось, юноша на себе ощущал то неприятное покалывание от рассеченного виска и саднящего лица, разбитого в нескольких местах. Его взгляд помутнен, но брюнет не намерен прохлаждаться на земле и вызывать сострадание у окружающих. Он сплевывает кровь в сторону и старается встать на ноги, придерживаясь за Накаджиму. — Я в порядке, только, скорее всего, челюсть сломана, — сказал он так, словно это было пустяком. — Но зубы все на месте, это уже радует. — Я не могу отпустить вас домой в таком состоянии, только не с такими ранами, — блондин остановился глазами на разбитых губах и представил, как же сильно они мучают сейчас Дадзая. Должно быть, даже говорить неприятно, и хочется немедленно избавиться от навязчивого вкуса собственной крови на языке. — Ко мне ближе. Ацуши бросил обеспокоенный взгляд на девушку, которая продолжала хлопотать рядом со своим парнем, и когда их взгляды встретились, она без слов просила у него прощения.

***

Young And Dramatic — Never Дадзай упирался, отнекивался разными способами, но все его аргументы в глазах Накаджимы были глупыми и нелогичными. Он в очередной раз доказал Осаму, что с ним лучше не вступать в спор. Когда юноша открыл ключом входную дверь и пропустил брюнета внутрь, Дадзай морально не был готов к этому, но виду не подавал. Маленькая двухкомнатная квартира была настолько просто обставленной и незамысловатой, будто в ней никто и не жил. Брюнет догадывался, что Ацуши в основном только ночует здесь, ведь постоянно оказывается втянутым в работу и учебу. Ему нравилась атмосфера спокойствия, собранности и приятный аромат имбиря с кухни. Да, это место очень подходило ему. — У меня немного не прибрано, я не планировал гостей… — смущенно оповестил блондин, окинув взглядом раскиданные одежду и учебники в своей спальне. Дадзай не ожидал от него этих слов, но при этом его забавляло, что просто лежащие вещи юноша называл беспорядком. — А где твои собаки? — полюбопытствовал Осаму, чем ввел юношу в некий ступор. — С чего вы взяли, что у меня есть собаки? — Ну как же, в первую нашу встречу ты гулял с ними. Я запомнил, потому что мне не нравятся эти животные и я не хотел встретиться с ними здесь. Ацуши засмеялся, прикрывая рот рукой, а Дадзай остался в недоумении, чего такого смешного сорвалось с его уст. — Раньше я подрабатывал, выгуливая собак. Они были не мои. Блондинистая шевелюра юноши скрылась из виду с коротким «располагайтесь». Пришлось сесть на полу, но Дадзаю даже не дали времени толком заскучать, так как юноша довольно быстро вернулся, держа в руках аптечку. Ацуши уместился напротив него и еще раз взглянул в покрытое запекшейся кровью лицо, оценивая масштабы трагедии вблизи. Пауза не показалась обоим такой явной, поэтому невозмутимый юноша хотел было начать дезинфицировать раны, но его опередил Осаму. — Я привык, — оповестил он, одновременно покручивая бутылочку с антисептиком. Накаджима не сомневался, что Дадзай часто калечил себя и умел справляться самостоятельно с элементарными повреждениями, но не мог позволить ему действовать своими силами. Это делало его ненужным. — Я тоже, — Ацуши забирает у Дадзая раствор и смачивает в нем вату. Осторожно убрав мешающие пряди темных волос с виска, он дотрагивается до пострадавшего участка уверенно, даже рука его ни разу не дрогнула. Осаму при этом испытывает неприятное пощипывание, но его словно перекрывает вся та мягкость, с которой Накаджима обрабатывает его побои. — Не понимаю, почему тот парень так взбесился. Мне кажется такое поведение ненормальным, — когда Ацуши упоминает об этом, в сознании невольно всплывают яркие отрывки прошлого, что вынуждают его поджать губы. Дадзай только пожимает плечами.  — Людям нравится боль. Кому-то своя, кому-то чужая, но всем нам одинаково она доставляет наслаждение. Да, люди любят боль. И не нужно врать, что тебе не было бы приятно, если бы твой враг изнывал и метался в агонии. В глубине души ты любишь боль. Свою или чужую… Его голос слегка хриплый, но он невероятно ласкает слух блондина, а грустное лицо, которое пытается приподнять уголки губ в горькой улыбке, вызывают у Ацуши теплые чувства по отношению к этому человеку. Он не должен быть таким измученным, и Накаджима не может оторвать взгляд — он уверен, что Осаму неспециально перегибает палку в своих речах, поведении и строит драматичные лица. Сейчас все, что роилось у него внутри, брюнет передавал своими эмоциями, и даже его слова имели скрытый подтекст. — Знаешь, многие люди хотят меня ударить и я получал за разные поступки, но за то, что заступился за парня — впервые. — Могли не заступаться, — Ацуши понимал, что Дадзай специально затевает этот разговор, подталкивает его к тому, что совершенно не вызывало желания быть упомянутым в их беседе. — Но тогда бы досталось тебе, а я так не хотел. Смотреть на твое разбитое лицо и понимать, что я мог что-то изменить, но не сделал, было бы невыносимо. Тебя хочется защищать. — Зачем вы сказали то в магазине…на счет нас. Они будут думать всякое, — юноша старался не заглядывать в чужие очи, концентрируя все внимание на бинтованные стертых костяшек пальцев, но невольно его глаза бегали верх-вниз.  — Мои слова почти сработали. Если я обидел тебя этим — извини. — Если бы не вы, то это я бы сидел с разбитым носом. Спасибо. Склоняя свою голову перед брюнетом Ацуши не думает о том, что его действия могут быть неуместны, он не краснеет, в то время как Дадзаю не нравится такая формальность. Он будто специально прочерчивает черту, когда уже, казалось бы, стоило вести себя более раскрепощенно. Осаму допускал, что блондин старался не сделать лишнего движения и не дать его печально-влюбленной персоне несбыточные надежды. Меньше всего Накаджима хотел подогревать интерес к себе, но иногда это выходило само собой и юноша даже не смел догадываться. Ацуши машинально забирает аптечку и поднимается, чтобы быстрее ретироваться из комнаты и не нагнетать атмосферу. — Ты мне нравишься. Остановившись на полпути, Ацуши не уверен, стоит ли сделать пару шагов вперед или остаться стоять на месте. Осаму тактично молчит, спокойно ожидая ответной реакции. Его слова не вырвались случайно, но и заранее не были спланированы. — Да, вы мне тоже, особенно когда не пытаетесь убить себя. — Я другое имел ввиду, — брюнет качает головой. — Ты мне нравишься как парень. Для юноши все звучит слишком искаженно, он едва сглатывает, но не уходит. Ацуши хватает решительности развернуться и приблизиться к Осаму, без тени смущения и растерянности, он не теряет самообладание. Он присаживается на свои колени, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с Дадзаем. — Посмотрите на меня и подумайте, какому человеку вы это говорите. Признание художника не затрагивало блондина настолько сильно, как вопрос: почему именно такой как он? Чем он привлекал и что такого сделал? Неужели Осаму не видел того ничтожества, что скрывался под светлой оболочкой? — Себя нужно любить, Ацуши-кун. И я это как раз делаю, — понизив свой голос, заявляет брюнет и наклоняется ближе. — Я люблю тебя. Накаджима ждал, когда же Осаму скажет свое коронное «я пошутил». Ждал и тогда, когда Дадзай с томным взглядом прикоснулся к его подбородку и незамедлительно накрыл молодые губы своими, потрескавшимися и саднящими. Брюнет едва ли приоткрывает свой рот, но не требует большего; услада наполняет его сердце от постижения того, что его не оттолкнули в этот роковой момент. Чужое дыхание действует на блондина как дурман или усыпляющее бдительность вещество. Ацуши ошеломлен, но когда он видит, как сомкнулись веки Осаму, как он ненавязчиво мнет его губы под совсем неощутимым напором — не властвует над ним, а просит разрешения, доказывает свои чувства, блондин непроизвольно закрывает глаза и пытается повторить движения брюнета. Несмело и очень осторожно, будто до сих пор не веря, что он решается на ответ. Это не было похоже на поцелуй возлюбленных и Дадзай понимал, что из них двоих только он являлся таковым. Законченный эгоист думал лишь о том, как он нуждался в этом тактильном контакте и как грезил хоть один раз почувствовать мягкие губы желанного юноши, который привлекал его всем, начиная от внешности и заканчивая душой. До того момента как он осознал, что стал пленником блондина, Осаму мог получать все, что хоть немного интересовало его, а «любовь» являлась синонимом развлечения, но с Ацуши он не хотел отдаваться примитивным забавам. Вернее, сперва конечно же хотел, но после пары встреч он перестал видеть в Накаджиме бездушную игрушку, которую можно брать когда захочется и ломать сколько захочется. Дадзай не желал быть тем, кем он является на самом деле, он должен стоить его, быть на одном уровне с ним, чтобы юноша в одиночку не старался вытянуть Осаму с того болота, в котором он похоронен. Когда Осаму отстраняется и теряет тот едва уловимый огонек тепла, что при этом эфемерном прикосновении подарил ему Ацуши, ему кажется теперь все навеки потерянным. События, очевидно, будут развиваться не в его пользу, но он даже не хочет думать о гнетущем, ведь этот поцелуй — то, что он мечтал заполучить до своей окончательной смерти. На губах Накаджимы остается напоминание о его касаниях, будто невидимый след запечатлел он и словно такая же прозрачная нить теперь связывает их. Юноша не пылает жгучим пламенем, но свой ускоренный пульс он ощущает явно, и такое плохо знакомое чувство в груди, тревожное и самозабвенное одновременно. Биение своего сердца он может сравнить со страхом или предвкушением, когда горло сдавливает и в животе неприятная тяжесть. Но ведь сейчас ему ни капли не страшно… — Почему?.. — тихо спрашивает блондин, смотря в глаза Осаму. В них читается извинение, но Дадзай даже не думает говорить вслух. Вместо этого он пытается улыбнуться. — У меня осталось мало времени. У самоубийц всегда мало времени. Тогда Дадзай не думал. Обученный собственным опытом он понимал, к чему может привести его невежество, но все равно шел на риск. Дрожащими руками он потянулся к хрупкому телу и заключил его в объятиях, притягивая ближе к груди, одновременно притрагиваясь к светлым волосам. Они слегка щекочут, покалывают ладонь, но Осаму до сих пор скован в своих движениях — так нерешительно, он не давит на юношу, а лишь трепетно поглаживает. Он никогда не обнимал тех, к кому не испытывал ровным счетом ничего. Объятья для него — тот жест, который означал свою надобность, желание держать этого человека рядом с собой все время. Дадзай мог целовать кого угодно, мог вступать в интимную связь с кем угодно, но он не прижимал их к своему сердцу так, словно боялся потерять. Отпуская его он разочарованно выдыхает, будто лишаясь самого дорогого. — Если хочешь, можешь ударить меня, но я все равно не буду жалеть об этом, — говорит Осаму и подставляет правую щеку, вместе с тем закрыв глаза, чтобы Накаджима взаправду ударил его. Ему кажется это честным. Ацуши мнется, рассматривает и без того пострадавшую часть тела и свежие раны, но на удивление брюнета еле невесомо дотрагивается до щеки губами, а вслед за этим на месте поцелуя оказываются его пальцы. — Я не могу, — вкрадчиво произносит юноша. Он не показывает большого взрыва в душе, оттого совершенно не было ясно, что же именно он не может: ударить его или ответить на любовь. — Ты хоть целовался прежде? — интересуется брюнет, накрывая его руку своей ладонью. Таким вопросом он сбивает Ацуши столку и тот робеет, вместе с тем выдавая свое состояние румянцем на щеках. — Конечно, я уже делал это, — и голос его задрожал. Вот черт. — Ага, а я ни разу не пытался совершить самоубийство. Мы оба врем, не правда ли? Да, Накаджима неумело лжет. У него совершено не было времени на близкие отношения, но как сказать Дадзай-сану об этом? Ему стыдно, жар подступает к самым кончикам ушей. Свитер, который на нем надет, слишком теплый, а молчаливый, но игривый Осаму не дает ему вздохнуть спокойно. Достаточно только представить, как он вновь прикасается к нему устами, и юноша более не может без колебаний смотреть на этого человека. Сегодня Дадзай привлекал его еще больше и даже не так, как ранее. — Что ты теперь будешь делать? — Осаму склоняет голову набок и ненавязчиво вопрошает. — По отношению к вам…не знаю. А что я должен? — Когда людям признаются, они обычно говорят: да или нет. Промолчать тоже вариант, но это может ранить сильнее, чем отказ. Слова брюнета заставили Ацуши зарыться рукой в свои волосы и задуматься, а время на протяжении этой паузы Дадзай считал вечностью, как когда глотаешь таблетки и ждешь, пока веки не сомкнутся и сердце не перестанет биться. — Да. Осаму показалось, что он ослышался. — Ты уверен? — Когда в галерее вы говорили о любви, еще тогда мне хотелось ответить, что я чувствую, находясь рядом с вами. Но это непонятно и, мне кажется, больше похоже на привязанность или влечение, но не более. — Меня даже это устраивает. Для них обоих пришло время сжечь корабли. Сегодня, именно в этот день, ведь терпеть дальше косые взгляды и недомолвки безрассудно для двух взрослых и довольно рассудительных людей. — Ацуши, мне не очень хорошо, кажется, головой ударился сильнее, чем предполагал, — вдруг капризно жалуется брюнет. — Ты будешь против, если я останусь на ночь? — Не буду, — быстро соглашается юноша. — Ничего, если я постелю вам в гостиной? Просто вместе…я еще не готов. — Ты прав, слишком рано. Пока Накаджима готовит новое спальное место, пытается подсуетиться, немного растерянно, что находил очень милым Дадзай, и одновременно не верил, что находится в реальности и происходящее не плод его больной фантазии. Ацуши любезно сказал, где располагается ванная, и Осаму уже собрался покинуть его компанию, как вдруг вспомнил об одном насущном вопросе, что тревожил его всего несколько часов тому назад. Развернувшись прямо в дверном проеме, он лукаво осведомился: — Так, а что за подарок? — Какой подарок? — удивленно переспросил юноша, не понимая, о чем речь. — А…вот блин, — выругался он, ударив себя по лбу. — С этой заварушкой совсем забыл забрать… В общем, нам в магазин недавно привезли сборник работ Ван Гога. Мне казалось, вам нравится этот художник, поэтому я вспомнил о нем и хотел отдать. — Боже, это слишком для меня, — Дадзай не мог сдержать улыбку и удержать себя в руках. Он поспешно коснулся его губ, вновь, но в этот раз задержался подольше и отпрянул от него с характерным сочным звуком. — Спокойной ночи. Он ушел, и даже оказавшись один на один со своими мыслями, у Ацуши все равно не получалось расставить все по своим местам. Что происходит? Кто ответит ему на этот вопрос? У него было смешанное предчувствие и два голоса отчетливо слышались в его сознании: один кричал о неправильности его поступков, о том, что он не разобравшись в себе, обнадеживал Осаму, а другой, как только первый успокаивался, совсем тихо вещал. К нему хотелось прислушиваться, ему хотелось верить. «Больше не одинокие», — шептал он.