Да, я улыбаюсь. Нет, я не счастлив

Les Friction — String Theory Ужасно вновь воскрешать боль. Вергилий Проигрыватель его телефона издавал приятную для ушей мелодию, такую ностальгическую для Дадзая, он знал в ней каждый аккорд, но не заезженную до неприязни. Песня заканчивалась и начиналась заново уже несколько раз подряд, но виной тому было не то, что Осаму ленился ее выключить — художник больше вообще не слышал посторонних звуков, он предпочел им внутренний голос и свои болтливые раздумья. Дадзай хотел словить еле заметную, прозрачную нить вдохновения, абстрагироваться от всего, но его навязчивой идеей сегодня и в последующие дни был бедный материально, но не духовно, студент. Когда он представлял Ацуши в своих объятьях — ему не хотелось творить. Юноша воодушевлял его, но совсем не на бессмысленные картины, примитивные и скучные заказы, а что-то более грациозное, легкое, возвышенное и кристально-чистое. Спокойное и умеренное, как плывущая в реке лодка или, быть может, наивно-радостное, как восход солнца. Но заставить себя писать «воздушные, но пустые» изображения, даже через силу, у него не получалось. Это никому не нужно было, такого слишком много, оно не продастся… А долги тем временем никуда не исчезали. Временами Осаму находился в «затруднительном положении» (так он сам привык называть периодические состояния депрессии на почве собственной никчемности и ненависти ко всему миру), и перед ним открывалось два выхода: уснуть беззаботным сном в бутылочке Хакутцуру* или же под крылом властной девицы. Только лишь девицы — парней он не пускал спать в свою постель, а выгонял сразу же после удовлетворения потребностей. Так сложилось с давних пор и со своей неприязнью он не боролся. Но, возвращаясь к привычным и регулярным способам борьбы с хандрой, теперь ему приходилось вычеркнуть оба излюбленных варианта. Ведь отныне он не вольный сокол, и его свободный полет ограничивается вселенной Ацуши, делать больно которому изменами и злоупотреблением алкоголя не хотелось. Хотя и без этого он остается таким же опрометчивым и непутевым, что непременно может ранить его блондина. Но из двух зол выбирают меньшее, поэтому пускай юноша страдает от его ужасного характера, чем омерзительного поведения. В дрожащих руках Осаму находилась помятая пачка сигарет, что Накахара как-то забыл у него дома. Длинные тонкие палочки, скрученные из бумаги и таящие в себе никотиновую отраву, соблазняли отнюдь не своим приятным вкусом и нисколько не зависимостью — от нее Осаму избавился в один миг (точнее, его заставил человек, имя которого он не мог упоминать даже в мыслях). Еще с юношества брюнета предостерегали: если курить каждый день и по несколько пачек, вероятность покинуть этот свет быстрее увеличится в несколько раз. Примерно тогда от него и стало ежедневно нести табаком — всевозможным и, в основном, недорогим, какой только попадался под руку. Еще один из плюсов этого смертельного продукта в том, что иногда он также «помогал» в борьбе с депрессией. Нет, если Ацуши придет к нему и учует исходящий от него смрад сигарет — проблемы, расспросы повалятся одна за другой, а Осаму привык избегать разговоров о себе. Поэтому пачку приходится спрятать в глубине одной из тумб, а вместо сакэ сделать неизвестно которую по счету чашку кофе, тем самым обеспечив себе очередную бессонную ночь. Пока он заваривает свой напиток, всерьез подумывая добавить в чашку пару капель алкоголя, рядом лежащий телефон вибрирует и на дисплее отображается напоминание: «Он придет в семь». Первое, что удивляет Дадзая — Накаджима стучится в дверь. Конечно, Осаму несколько раз повторял, что когда он его ждет — у него заранее открыто, потому тратить время на стук необязательно. Вопреки его словам юноша все равно продолжал делать это, таким образом Дадзай запомнил своеобразный сигнал: три коротких удара и Ацуши зайдет. Но сегодня блондин постучался трижды, потом выдержал паузу и вновь повторил похожие действия. Что это было? Осаму пришлось встретить своего парня лично у входа. Он открывает дверь настороженно, но заранее готовый украсить свое лицо лучезарной улыбкой. Возможно, там его ожидает очередной нетривиальный сюрприз? Что-то спонтанное и быстрое, как первый поцелуй или томительное и медленное, как прелюдия. Если это можно было назвать сюрпризом, то Дадзай уверен — худшего ему никогда еще не доводилось получать. Его всегда открытый, неизменно улыбающийся и милый Ацуши стоял, опустив голову. Понурый, как засохший цветок, он сохранял молчание до тех пор, пока брюнет мягко не назвал его по имени, аккуратно коснувшись плеча. — А…Дадзай-сан, простите, я задумался, — рассеяно бросив взгляд на художника, проговорил юноша и прошел внутрь квартиры. За весь вечер он так и не улыбнулся, лишь изредка Осаму замечал, как уголки юношеских губ дрожали, возможно, в неудавшейся попытке выдавить из себя фальшивую радость. Это разрушало по миниатюрным крупицам и самого Дадзая. Словно многочисленные удары по телу, причиняло боль и то, что блондин даже не затронул неприятную тему, изводящую его хрупкое естество. Мог ли он не доверять брюнету? Или считал, что это не касается Осаму, ведь они не достаточно близки? Не совсем понятное Дадзаю дурное предчувствие при виде потускневшего, как перегорелая старая лампочка, блондина, било тревогу и гласило действовать незамедлительно, но он мешкал, не желая давить на парня, что еще недавно устраивал танцы под дождем, а сегодня был уничтоженным морально. Последней каплей для Дадзая стал изнуренный вздох Ацуши, когда он присел на диван и склонил голову на плече брюнета. Невозможно не заметить, как Накаджима специально сдерживал себя, будто самостоятельно старался успокоиться и привести нервы в порядок. Но что-то до последнего не давало ему расслабиться, держаться легко и наслаждаться обстановкой вместе с Осаму. — Ацуши-кун, что случилось? Ты чем-то расстроен? — наконец задает вопрос художник. Вроде бы, не слишком резко, его тон и формулировка не должны были спугнуть замкнувшегося в себе юношу, но, в итоге, дали обратный эффект. — Дадзай-сан… — он посмотрел на него, словно в поисках надежды, словно Осаму должен был сказать ему те спасительные слова, после которых вся неразбериха уляжется и все встанет на круги своя. — Я не знаю, что мне делать…я просто не знаю, я… — неведомая напасть внутри этого маленького тельца металась из одного угла в другой, мешала ему спокойно все объяснить. Он боялся? — Что произошло? Говори, — беспокойство делало из Дадзая настойчивого человека, что ожидал услышать внятный ответ. Накаджиме понадобилась пара секунд, чтобы перевести дух. Он облизывает пересохшие губы и пытается поймать в кулак смелость, взявшуюся нежданно из воздуха. — Вчера мне позвонил директор приюта, в котором я вырос, — начал блондин и поднял утомленные глаза на Осаму, чтобы удостовериться в его внимании. — Я так удивился. Не знаю, как он узнал обо мне и откуда достал номер, но он попросил о встрече. Что ему нужно? Я уже как год живу сам…я старался так сильно. А что, если он хочет посмеяться надо мной? Что такая жизнь, какую я имею сейчас, ужасна и лучше бы я давно умер? Он был таким веселым по телефону, и это пугало меня. Зачем? Я не знаю… не хочу снова… — его голос дрожал. Он уткнулся в свои ладони и, казалось, сейчас сорвется. Бесповоротно и окончательно. Дадзай будто знает, будто читает его с полувзгляда и понимает, насколько затравленное чувство съедает его Ацуши. Брюнет был удивлен такой новостью, наверное, не меньше самого юноши. Из кратких, но очень красочных рассказов Накаджимы Осаму примерно представлял, каковым человеком являлся его так называемый отец. Но он не смел осуждать его методы воспитания, возможно, где-то даже был с ними согласен, но говорить об этом Ацуши — резать его по открытой ране. Его бедный, запуганный блондин, из-за директора не мог здраво мыслить и терял все свое самообладание. Дадзай понимал, что из них двоих он более менее рассудителен сейчас, поэтому должен вывести юношу их миража страхов, спасти из пыточной клетки. — Ацуши, так, посмотри на меня, — он взял его лицо в свои руки и поднял, чтоб их взгляды пересеклись. — Прекрати накручивать себя всякими глупыми мыслями. — Но… — Не перебивай! — это прозвучало слишком резко, от чего Ацуши дернулся и отвел голову, но Дадзай все равно повернул его за подбородок. — Смотри мне в глаза, я сказал. Ты пойдешь на встречу и покажешь этому ублюдку, каким успешным и самостоятельным ты стал всего за один год. — Я не хочу, — твердо говорит юноша, но в его глазах все равно мелькает страх, и на этот раз причиной не является директор. Он боится такого Дадзая, его серьезную сторону даже больше, чем сладострастную. Раньше Осаму никогда не повышал на него голос. — Ты возьмешь себя в руки и пойдешь. И вообще, куда делся тот уверенный в себе и сильный духовно Ацуши-кун, которого я знал? Неужели, если кто-то вскрыл твои старые шрамы, ты сразу же сломался и отступил? Ты разочаровываешь меня. — А что мне еще делать? — громко задает вопрос Накаджима и моментально кривит губы. Противно и одновременно ненавистно от самого себя. — Да, оказывается, я слабак и трус, а когда вспоминаю о приюте и том человеке, то начинаю дрожать и прятаться, как мелкое насекомое! Этого не изменить. Ацуши переступал ту грань, выходил из своего привычного рассудительного характера, потому что Дадзай потревожил его зону комфорта. Он заставлял его чувствовать себя сильным вопреки своей слабости и психологическим тормозам, что останавливали на пути к свободе от прошлого. Еще юношу непередаваемо бесило то, что Осаму не понимал, насколько на него давит это. Ведь «отец» делал с Ацуши такие плохие вещи… «Почему он не понимает, как мне сложно?» — Если я скажу, что ты жалкий, тебе станет легче? — Осаму спокойно уточняет, но его, казалось бы, незаинтересованный голос холодит и режет слух невидимым, но ощутимым блестящим серпом. Блондину неприятно такое слышать, он отрицательно машет головой в безвыигрышной попытке уйти от ответа. — По крайней мере это будет правда, — горько решает юноша, вновь опустив глаза в пол. Его пыл немного поумерился, видно, укромный уголок молодого сердца все же требовал право выговориться. — Нет, это будет ложь, которую ты сам себе вбил в голову. Или твой «папочка». Это, конечно, твое дело и твои поступки, но иногда нужно просто отбросить весь тот груз, который тянет тебя на дно. И делать то, что не нравится. Помнишь, это твои слова, ты сам говорил мне их. — Значит, я врал вам, — произносит под нос Накаджима и ловит себя на мысли, что отводить взгляд от Осаму невозможно — он поймает его везде, он хочет, чтобы помимо простых диалогов они еще говорили глазами. На мягком диване Дадзая становится слишком тесно, особенно, когда брюнет переплетает пальцы его правой руки со своей. — О, значит мне стоит приучать тебя к правде? Это будет проблематично. Эй, я надеюсь, ты не обиделся из-за моей прямолинейности, — шепчет на ухо, чтобы смысл добрался до самых уединенных и секретных мест запутанного разума блондина. — Нет, я просто думаю, как мне лучше поступить, — юноша старается уклониться от поцелуя, за которым к нему настойчиво тянется Дадзай. Не выходит. — Это хорошо, что думаешь, но правильный вариант один, и ты его знаешь. А еще ты знаешь, что всегда можешь прийти ко мне в любое время и рассказать любую мелочь, всякую проблему, которая тревожит. — Звучит, словно вы психолог, а я проблемный пациент. — Это плохо? — Я бы не хотел иметь такого сумасшедшего психолога с суицидальными наклонностями. — Правильно, вот поэтому-то я и не психолог. Сумасшедший художник звучит более привычно, ведь так? Я все продумал заранее. Слова Осаму вызывают у Ацуши легкую улыбку — первую, за этот вечер, но такую приятную и греющую бесстрастное нутро, что Дадзай мог назвать ее произведением искусства и готов был улыбнуться в ответ. — Я больше не хочу говорить об этом…расскажите лучше что-нибудь хорошее, — юноша задумывается и вновь располагается на плече брюнета. Его глаза цепляются за ксилографию — пейзаж в стиле укиё-э** с надписью «Бренный мир», висевший на противоположной стене. Дадзай как-то упомянул, что это подарок на восемнадцатилетние от старого друга. — К примеру, когда у вас день рождения? До этих пор Осаму вкрадчиво поглаживал светлые волосы Ацуши, но после его вопроса остановился. Шумно выдохнул, прикрыв веки, стараясь держась эмоции под контролем, а рот — на замке.  — Девятнадцатого июня, но это не очень хорошая тема. А что? — У меня пятого мая…Значит, я первый. — Я очень надеюсь, что до меня очередь не дойдет. — Дойдет. Может, вы и собираетесь покончить с собой к тому времени, но я твердо намерен отпраздновать этот день с вами. Кажется, я уже знаю, что вам подарить, — мечтательно произносит юноша, пока брюнет ластится теперь уже к его шее, щекоча кожу непривычными касаниями. — Тогда я просто не могу не подумать на счет презента для тебя, — отрывается он всего на мгновенье. Теперь была очередь Ацуши безмолвно скорбеть. — Не стоит, я не отмечаю этот день. — Почему же? — Меня никто никогда не поздравлял, и я не считаю это праздником. Лучше бы меня не было… Накаджима не оставляет другого выбора, кроме как смотреть на него с укором, поэтому он спешит добавить: — …так я раньше считал. Теперь свыкся и мне наплевать. — Ну, это ведь круглое число, к тому же совершеннолетие. — Нет, я не буду праздновать…это не обсуждается, простите. Дадзая пугали пустые глаза его возлюбленного, такие прозрачно-стеклянные, способные смотреть сквозь душу. Он прижимает юношу, который подобен игрушке, не сопротивляется и не чувствует ничего. Теперь уши Накаджимы могли наслаждаться умеренным сердцебиением брюнета — как колыбельные на ночь, которые ему никогда не пели. — Я боюсь своего страха… — вдруг шепчет Ацуши, нарушая царящую среди них гробовую тишину. Осаму знал, что волнение никуда не делось из головы юноши, знал по себе — прикосновения, вся эта бездумная и нежная любовь лишь приглушает боль, но окончательно забыть о горе не дает. Художнику требуется пара секунд, чтобы подобрать достойные слова для ответа. — Скажи, чтобы ты делал, если бы директор умер? — Я…не знаю, — блондин не понимал, к чему он клонит. — Ты не должен бояться его ни живого, ни мертвого. Я с тобой. Ацуши млеет радостью и вновь пытается приказать непослушным слезам не предавать его, пока находится в плену крепких объятий Дадзая. Хочу, но не могу быть всегда…

***

God Is An Astronaut — Frozen Twilight Девять лет назад Это был один из тех немногих дней в жизни маленьких воспитанников приюта, в который их баловали небольшим количеством сладкого и позволяли не учить скучные уроки. Дети ждали этого знаменательного числа с нетерпением, словно Нового года. День детей в Японии отмечался всего один раз в году — пятого мая. Передний вход заранее украшался множеством коинобори***, что развевались на ветру букетом из разноцветных пестрых красок. Директор не меньше воспитанников любил этот праздник, так он всегда говорил, и поэтому не скупился на традиционные декорации. Ведь искусственные карпы, на которых невозможно не обратить внимание, в очередной раз напоминали детям о жизнестойкости и мужестве — то, что должно присутствовать с ними всегда и пригодится во взрослом и самостоятельном будущем. Если они, конечно, смогут до того дорасти. Из всего приюта только Ацуши в этот день ко всему прочему праздновал свое рождение. Он до последнего не был уверен, действительно ли такого числа он появился на свет или просто его отдали в чужие руки именно в эту дату. Никто из взрослых не говорил ему подробности, считая это лишней болтовней ни о чем. Накануне Накаджима, как и положено детям, чувствовал предвкушение, но когда же наступало злополучное пятое мая — ничего не менялось, кроме того, что он становился на целый год старше. Даже в день его десятилетия все оставалось прежним. Во время ужина его не садили во главе стола — он продолжал занимать свое место с краю, где никому не создавал проблем. Единственное, что полагалось каждому имениннику — маленький торт, больше похожий на незамысловатый кекс со свечкой, что почти моментально потухала и оставляла следы воска на поверхности десерта. Привычно молча съев лакомство, Накаджима хотел по-тихому пробраться в библиотеку — место, где почти всегда царили спокойствие и безлюдность. Распевание праздничных песен вечером его не сильно прельщало, как, в принципе, и многих других, но это было неотъемлемой частью празднования. Если он не явится — будет наказан, но он готов пойти на жертву взамен на пару часов одиночества без насмешек и упреков. В коридоре Ацуши остановила девочка, по виду младше на три года. — Тебе просили передать, — с этими словами она протянула в руки блондину записку и поспешно, в припрыжку, удалилась прочь. На клочке бумаги неаккуратным почерком было написано «приглашение» для Ацуши: неизвестный просил прийти в музыкальный класс и в конце добавил, что хочет вручить подарок в честь его Дня рождения. Мальчик с опаской поглядывал на записку, вертел ее в руках и немного колебался, стоило ли ему идти на риск. Детское любопытство пересилило, поэтому он быстро поднялся в назначенное место, довольно ловко, не попавшись ни разу на глаза воспитателям. За массивной деревянной дверью уже дожидались анонимы — четверо ребят, его одногодки, с которыми Накаджима был не в самых лучших отношениях. В их компании присутствовал лидер — Ичиро, что имел авторитет завзятого хулигана. Именно он достал откуда-то со спины небольшую бумажную коробку и отдал блондину, при этом мило улыбаясь. Ацуши немного потряс предмет, прислушиваясь, нет ли там чего-то хрупкого или живого. Он не доверял этим ребятам, особенно их ухмыляющимся во все зубы лицам. — В чем дело, Накаджима? Мы так старались, готовя для тебя этот сюрприз. Неужели ты не хочешь посмотреть? — состроив грустную гримасу спросил один из мальчиков. Его слова еще больше подогрели интерес, поэтому Ацуши поспешил открыть крышку. Не успев толком разглядеть, что находилось внутри, блондин откинул от себя предмет, что с характерным звуком коснулся пола. Ацуши как никто другой хорошо знал эти два предмета, что лежали на дне коробки: черное маленькое ухо и зеленый ошейник без особых надписей — это все принадлежало щенку, что каждодневно бродил рядом с приютом. Накаджима не раз подкармливал его по дороге из школы. — Как вы могли…твари, что он вам сделал? — Ацуши чуть ли не плачет, но уже не в шоковом состоянии, как минуту назад — теперь его взгляд затуманивает гнев. Он набрасывается на ребят с кулаками, но они, будто ожидавшие такой реакции, смеются. Двое хватают с обоих сторон за плечи, чтобы жертва не могла вырываться и двигать руками, хотя он все равно старается. Ичиро бьет блондина несколько раз по лицу, а после велит мальчишкам отпустить, и тот невесомо падает вниз. Следуют хаотичные удары ногами, от которых Накаджима еле успевал закрываться.  — Что, мразь, думал, тебя кто-то будет поздравлять с этим отвратным днем? Да лучше бы ты умер сегодня, а не родился, — приговаривал при этом главарь «банды». — Но если бы он умер, нам бы не с кем было «играть», Ичиро-кун, — невинно-наивно говорит один их них. — Хаха, точно. Эй, Накаджима, ты там жив? — Ичиро пытается заглянуть в избитое кровавое лицо, но ему мешает светлая челка. — Может, мы тебе должны сказать «спасибо» за то, что ты позволяешь над тобой издеваться? Ай да молодец! Если б так не бесил одним своим видом, вообще бы цены не было. Вот почему ты не можешь нас не бесить, а? — кулаком в живот. — Смотри, какой еще у меня для тебя подарок, — из кармана он достает запачканный в темной жидкости нож. — На нем осталась кровь твоего дружка. Ичиро говорит своим ребятам положить блондина на спину и держать как можно крепче, пока он задирает светло-синюю приютовскую рубашку. Шестое чувство подсказывало Ацуши, что собирается делать Ичиро, поэтому он начал неистово кричать и звать на помощь со всей силой, насколько хватало его легких. Нож касается впалого живота и тыльной стороной проходит верх-вниз, от чего Накаджиму бросает в дрожь, но при этом он не останавливается, продолжая срывать голос. Кто-то должен прийти…здесь же рядом много жилых комнат! Ацуши теряет всякую надежду, когда холодное лезвие разрезает бледную кожу, не сильно глубоко, скорее царапает, но достаточно, чтобы пустить кровь. Охрипшим голосом мальчик уже шепчет о пощаде, не чувствуя боли, но тут один из недругов, что стоял на стреме, закричал: — Бежим! Нож выпал из рук Ичиро и враз комната опустела, оставив Ацуши в одиночестве. Ему уже и дышать неприятно, он не может разобрать происходящее вокруг, а лишь слышит, как дверь с громким хлопком открывается. — Что здесь происходит? Что… — взрослый просто смотрит, ничего не предпринимая. Накаджима не знает, наткнулся ли он на мальчишек, говорил ли он с ними, ведь Ацуши даже не успевает разобрать и нескольких слов, что адресованы ему воспитателем — у ребенка кружится голова и кажется, что вот-вот вывернет наизнанку. Мужчина берет за шкирку не сопротивляющегося Ацуши и грубо помогает встать. — В медпункт. Тот старается идти, но ноги не держат, блондин падает на колени, чуть ли не теряя сознание от бессилия. — Тц, ну что за бесполезный негодник. Ходить разучился? Взрослый поднимает его и ведет до пункта назначения, придерживая за плечо. В медицинском крыле сестра скептическим взглядом осматривает мальчика, но виду не подает — он был частым пациентом. Его рубашка пропиталась в крови, и старенькая женщина снимает ее. Она обрабатывает раны, делая при этом невероятно больно — антисептик щиплет, а медсестра еще больше запугивает Ацуши, говоря, что если он не будет сидеть смирно, придется зашивать порез. Даже сжимая зубы, Накаджима не может вытерпеть огненного жжения вокруг ран, поэтому вскрикивает, тут же прикрыв рот. — Тихо ты, и без криков голова раскалывается! Ацуши не везло даже здесь. В их медпункте помимо этой недружелюбной противной женщины работал молодой медбрат, который относительно хорошо вел себя с ним. Не кричал, а говорил, что Накаджима должен уметь дать сдачи, а не реветь по любому поводу. Он советовал ему читать книги и развиваться, чтобы в будущем добиться нормальной жизни. Когда оказание первой помощи подходило к концу, в помещение, предварительно постучавшись, вошел некий мужчина. При виде его Ацуши дернулся, на что получил замечание со стороны сестры. — Мне рассказали, что случилось, — строго оповестил вошедший директор и зло посмотрел в сторону Ацуши. — Накаджима, неужели ты не мог ничего не натворить хотя бы в свой день рождения? — Они первые начали! — Ну да, конечно. Я бы тоже хотел тебя проучить после того, что ты сделал. — А что я сделал? — искренне удивляется блондин, и мужчина слышит, как дрожит его голос. — По-твоему, издеваться над животным, а после расчленить — это нормально? — директор не скупился отвесить мальчику подзатыльник, после которого Ацуши сгорбился и ухватился за голову. — Это они, а не я. Я кормил этого щенка, я любил его, а они… Нервы блондина не выдерживают и он снова пускается в слезы, остановить которые не получается. Он понимает, что ничего не докажет, и от этого вдвойне обидно. — Да, врать у тебя не очень получается, а слезы не изменят общей картины. Я придумаю наказание, когда твои раны заживут. «Новые захотите нанести?» — думает мальчик, когда директор разворачивается к выходу. — А Ичиро и его компании ничего не будет? — плаксиво спрашивает Накаджима из последних сил. — Ты за них не переживай. Я снял у каждого по десять очков. «Те десять очков, которые они смогут заработать за уборку или хорошие оценки…они быстро восполнят потерю. Только я никак не могу сдвинутся с отметки „ноль“…» — Тебе стоит поволноваться за себя, ведь подвал будет ждать. Тогда у Ацуши возникли мысли о том, чтобы нанести себе еще пару ран, посерьезнее, но они в любом случае не будут так болеть, как после директорских. Было бы здорово еще неделю, а, может, месяц отлежаться в медпункте. Жаль только, что это неисполнимо. Но после конфликта пятого мая он не побоялся нанести себе маленький шрам лезвием на левом запястье. Он был совсем незаметный, и кровь текла недолго, но Ацуши мечтал, чтоб этот крохотный, чуть заметный порез превратился в несколько больших и глубоких. Так, однажды его мрачные грезы преобразились в багряную реальность, и мало кто знал, что эти уродливые полосы на его невинном бледном теле нанес себе он сам.