Да, я улыбаюсь. Нет, я не счастлив

Нет ничего тягостнее, чем хранить про себя какую-либо тайну. Жан де Лабрюйер Громоздкая тишина вокруг нарушалась лишь звуками ударов серебренных приборов, что стучали по белоснежным фарфоровым тарелкам. Приготовленная в прожарке medium говядина с комплиментами от шеф-повара в виде хрустящих альденте-овощей — каждый кусочек хотелось вкушать и растягивать по минутам. Его спутник на сегодняшний вечер, видимо, наслаждался ужином сполна, но у самого Дадзая чувство голода было притуплено и совершенно отсутствовал аппетит. Просто идеальный антрекот на кости. Идеальный ресторан. Идеальный официант, что то и дело меняет тарелки с новыми блюдами. Идеальное вино Каберне Совиньон и отражающийся в чужом бокале идеально-невозмутимый взгляд собеседника напротив. И сам он до чертиков идеально выглядит. Настолько безупречно и фальшиво, что ненависть к самому себе бежала напрямую по огромной лестнице к небесам, к заветному слову, что расцветало в воздухе красивым почерком выведенного «самоубийства». Темно-синий, неудобный и сковывающий костюм отдавал нотками дешевого порошка, в котором он предварительно выстирал его, но этот запах приглушал миндальный парфюм, напоминающий отдаленно аромат ликера амаретто. Пришлось дополнить образ удушливым галстуком, часами, ботинками от Prada прошлогодней коллекции и ровной осанкой. Уложить волосы набок ему помогла собственная нервозность и частые касания своей воспаленной головы, в попытках ухватиться хоть за что-нибудь, кроме своего горла. Прям-таки персона грата в этом убогом бутафорном заведении для лиц, носящих тонну иллюзорного макияжа под видом наилучших венецианских масок. Один из пафосных ресторанов в самом центре города, расположенный на двадцатом этаже — Мори Огай мог себе это позволить. Тем более как же он пропустит возможность позлить Осаму этим пресловутым местом, ведь прекрасно знает, как на него давит подобная «роскошь». Но один фактор художника нехотя прельщал: босс любит возвышенности из-за того, что можно смотреть на других свысока, Дадзай же любит их, потому что есть шанс разбиться насмерть. Их столик был единственным занятым в пустом зале, который Огай заранее выкупил на этот прием. Обычно Осаму имеет хорошие манеры, но когда ему скучно, он позволяет себе отвлечься от «желанного» собеседника и перевести взгляд то на панорамное окно, то на репродукции картин и статуй, от которых создавалось впечатление, будто они ужинают в музее или галерее. Сперва шел дотошный дежурный разговор о погоде, на котором Дадзай еще держался и делал свою мимику лица приближенной к натуральности, далее все плавно перетекло к его работе художником и проблемном «бизнесе» Мори, и чем дальше продвигалась их светская беседа, тем сложнее было контролировать свое терпение Осаму. — Так, когда ты планируешь вернуться к нам? Неожиданный вопрос сбивает Дадзая с толку, хотя он дожидался его чуть ли не с самого начала этого вечера разборок двух демонов. Да, Осаму прекрасно знал, зачем так долго Огай добивался культурной встречи с ним, выжидал момента, чтобы художник сам захотел прийти, а не вылавливал его на улицах и силком тащил к себе с помощью нескольких головорезов. И вот наконец Дадзай решил уступить, но делал это совершенно нежеланно и через силу, — чтобы в очередной раз сказать «нет» и настоять на своей отделенной от мафии жизни, посвященной суициду. Осаму специально смеется, хотя эта не та эмоция, какую он бы собирался изобразить сейчас. Стоящий за его спиной молодой парень с бутылкой вина на подносе испугался такой резкой неожиданной смены настроения одного из клиентов, благо смог удержать дорогой алкоголь и не дернуться. Этой реакции обычного мирного жителя не видел сам Дадзай, но явно наслаждался Мори. — Что за глупый вопрос, Мори-сан? Или года свое берут: с памятью плохо? Кажется, я уже говорил, что никогда, — после этих слов брюнет берет в руки наполненный бокал и, подняв его за эту прекрасную новость, припал к прозрачному краю сухими губами. — Хм… — мечтательно протянул Огай, игнорируя едкий ответ молодого человека, что завелся с полуоборота, а после кивнул на сияющий в свете хрустальный люстры перстень. — А как там поживает твой новый предмет воздыхания? Улыбка не стерлась с лица Осаму, но он остановился на секунду перед тем, как сделать еще один глоток. Ему нельзя было выдавать всю информацию одним лишь внешним видом — это крайне непрофессионально, и бывший босс явно не оценит такой оплошности. — Не понимаю, о чем вы говорите, — он пожимает плечами. — И с каких это пор вас интересуют проститутки, с которыми я сплю? — Нет, я не о них, — так же усмехаясь, проговорил Огай, в руках которого блестел фужер, что он покручивал, наблюдая за бардовой жидкостью. — Твой новый малыш. Как его там зовут…извини, имя совсем из головы вылетело. Не напомнишь? — Это Накахара вам рассказал? — зло бросает Дадзай и тут же осекается. Вот черт. С ним такого раньше никогда не было. Осаму уверен, что даже Мори удивился такому быстрому раскрытию карт, стоило только намекнуть на какого-то любовника. Это было не в стиле старого Дадзая: неужели его настолько поменял всего один год жизни не в стенах мафии? — О, нет-нет, Чуя-кун тут ни при чем. Честно, я даже не знал, что у тебя правда кто-то серьезный появился. Это парень или девушка? — в умениях изображать неприкосновенность с Осаму мог состязаться только босс. — Я не буду отвечать на вопрос, о котором вы прекрасно осведомлены. — Накаджима Ацуши, девятнадцать лет, прилежный студент, — начал перечислять Огай под прожигающей всех и вся взгляд брюнета. — Сирота. Черных пятен, не смотря на жизнь в приюте, нет. У вас с ним так много общего — целое ничего. Мори очень нравилось наблюдать за лицом Дадзая — пустым, нахмуренным, и лишь его глаза выдавали животный гнев. — Следите за мной, пытаетесь зацепиться, хотя я уже сказал однажды «прощайте». Как ничтожно и низко для чуть ли не самого влиятельного человека Йокогамы. — А ты не волнуешься за своего ненаглядного, Осаму-кун? Я смотрю, он сильно тебя привязал к себе и ты забыл, о чем нужно беспокоиться в первую очередь. Подумай: не было бы его, не было бы половины твоих проблем, ведь так? Грозно улыбаясь, Дадзай скалит свои зубы и теперь уже очередь Мори хмуриться. — Ох, как я люблю ваши угрозы. Подумайте, — он берет чистый, нетронутый нож для очередного блюда со стола и приставляет к своему горлу, — не было бы меня, не было бы ваших грандиозных планов по поводу сделки с отцом. — Мне это вовсе не нужно, — легко сказал Огай, сохраняя спокойствие в голосе, при этом напряженно следя за каждым спонтанным движением брюнета. — Я беспокоюсь о тебе и Чуя-куне, как о родных детях. Осаму, убери нож. — За сколько секунд наступает смерть от повреждения артерии? — Как одержимый, спрашивает Дадзай. — Думаете, успеете меня спасти? Рискнем? — Если бы ты хотел это сделать — уже сделал бы, у себя дома, перед своим любовником, или даже здесь сейчас. Но сделал бы. Твой спектакль, похожий на протесты трудного подростка, возможно, подействует на обеспокоенных родителей, но не на меня. Осаму кладет столовый прибор на место и выдыхает, заливая в свое горло целый бокал вина. Официант, до этого пропавший в недрах кухни и не видевший маленькой драмы (к его счастью), подоспел, чтобы подать десерт и налить еще алкоголя. — Как вообще чувствуешь себя с ним? — вновь подает голос Мори, но на его провокационный вопрос Дадзай даже не ведет бровью — лишь терпеливо ждет, когда Огай выйдет за рамки. — Он выслушивает твои пьяные дебоши, вытаскивает тебя из петли, помогает справиться с одиночеством и ложится под тебя? Это бы очень подошло его типажу, да и тебе тоже. Ах, кстати, когда ты планируешь разбить его маленькое сердечко на мелкие кусочки? Так, что даже ни один врач не сможет его воссоздать. Не желая радовать босса своим загоревшимся видом после стольких неприятных фраз, Осаму сохранял молчание. Доказывать что-либо он не собирался, вместо этого приподнял руку и поманил жестом кисти молодого официанта подойти ближе к нему. Фужер, полный барденного терпкого спиртного полетел вниз и вдребезги разбился, только встретившись с полом. — Упс, — проговорил он, прикрывая рот рукой. — Это, кажется, богемское стекло. — Под недовольный взгляд Мори и удивленное лицо бедного прислуги, Дадзай забирает с его подноса бутылку обеими ладонями и с силой швыряет вниз. Рядом с их столом уже целая лужа из спиртного и смешанных осколков. — Ой, какой я неуклюжий. А это, несомненно, было прелестное Бастардо. Как жаль, как жаль. Что я могу разбить, Мори-сан, так это всю эксклюзивную посуду, окно и хрупкие предметы в этом гребанном ресторанчике. Огай горел ненавистью, но умело не показывал ее. Он уже подготовил «поучительные» слова о порче чужого имущества и поведении в общественных местах, но в зал вошел один из сопровождающих боссах и, подойдя к нему, что-то проговорил на ухо. — Он уже здесь. Твой ненаглядный, — оповестил Мори и Осаму понял, что стоит закругляться. Он не хотел заставлять Ацуши ждать. Дадзай поднялся со своего места и сделал пару шагов в сторону босса, но остановился на полпути. Сегодня, помимо всего прочего, он явился сюда, чтобы наконец отдать то, что по праву принадлежало Мори-сану, но внезапно передумал — пусть эта вещь еще немного побудет у него, вдруг, пригодится. Не утруждая себя хотя бы бросить пару слов на прощание, художник, под ехидный взгляд босса, что мирно попивал свой напиток, поспешно покинул ресторан. — Еще бутылочку! — сдержанный голос Мори, что словно не замечал плохих, оставшихся на уровне ребячества манер Осаму, заставил официанта встрепенуться и мигом отправиться за напитком. Огай не собирался праздновать победу раньше времени, но резкая нетипичная реакция Дадзая говорила ему о том, что он на верном пути к своей цели.

***

Прямо перед входом в один из самых огромных небоскребов города, брюнета смиренно дожидался Накаджима, опершись на ограждение. Стоило увидеть его непринужденный вид, простую одежду и наушники, покрывающие уши, Осаму даже на расстоянии ощущал домашний комфорт, что исходил от ауры юноши. Из-за музыки, которая лилась из гаджета, блондин отбивал ритм ногой и смотрел вдаль, полностью погруженный в себя. — Ого, — протянул Ацуши, переместив наушники на шею и оглянув подошедшего Осаму с ног до головы. Под не застегнутым пальто выглядывал костюм. — Надо же, модник. Или какой-то банкир, или дипломат…тебя в этой одежде художником язык не поворачивается назвать. — Тебе нравится? — быстро приблизившись в плотную, Дадзай заключил блондина в приветственных объятиях. — Всяко лучше твоего песочного плаща. Если бы я носил такое — тоже хотел бы повеситься, — наигранно закатив глаза, в шутливой манере произнес Ацуши. — Как прошло собеседование? Подписал договор? Или вы даже успели обговорить детали? Осаму был рад видеть Ацуши, ему нравилась в юноше настойчивость, нравилось, как он волнуется о нем. Но совершенно не нравилось, когда Накаджима волнуется о его лжи — прекрасно сложенных легендах, придуманных специально во избежание дополнительного переживания и ненужных расспросов. Им и без этого неплохо жилось. — Лучше не бывает, — так убедительно врать и не краснеть мог только Осаму. — Уточняли, какие части поместья я буду расписывать. — Такая хорошая новость — большой заказ у крутого клиента! Поздравляю! Это нужно отметить. Сходим куда-нибудь? — восторженно лепетал юноша, уже потягивая за рукав Осаму прочь от этого здания-великана. — Только плохое место выбрал твой заказчик. Я пришел раньше, замерз, хотел зайти внутрь и погреться немного — меня не пустили. Сначала сказали, что я буду мешать, если у меня нет никаких важных здесь дел, а после оскорбили мой внешний вид, мол, дресс-код у них. Хотя я утверждал, что жду кое-кого. Тоже мне, охрана. На возмущения любимого, который, видно, старался перенять наигранную манеру повествования от Дадзая, было мило смотреть. Ацуши даже не представлял, как удачно он своей непосредственностью разряжает напряженную обстановку внутри Осаму. Но это приятное успокаивающее чувство не долго присутствовало в душе брюнета. Стоило им пересечь дорогу, бурно рассуждая на тему того, куда можно пойти, как Дадзая стало притеснять навязчивое чувство преследования. Обычно его чутье не давало осечек, и в этот раз все было именно так, как раньше. Он не страдал паранойей, этому всему было логическое объяснение: мужчина позади них не обычный прохожий, с которым совершенно случайно сошелся их путь. Этот подопечный Мори должен был следить за ними или, скорее всего, нагонять на него страх и волнение за жизнь Ацуши. Огай хоть и был непредсказуемым, но Дадзай не уступал ему в этом. И, видимо, Мори забыл, что Осаму ничего не боится. Ничего, кроме смерти. В голове сразу выстроилась цепочка из возможных вариантов естественного побега, и он лихорадочно выбирал, какой из них подойдет больше. Как удачно: улицу, на которой они оказались, Осаму знает как свои пять пальцев. За тем поворотом должна быть подворотня жилого дома, но, если пройти чуть дальше, можно попробовать потеряться где-нибудь на перекрестке в центре. Да, это то, что им нужно — раствориться, словно в воздухе, словно их никогда и не было. Он хватает юношу за руку и резко тянет за собой, увлекая в сторону многочисленной толпы на другом конце дороги. Ускоряет шаг, и вот уже бежит сквозь одних пешеходов навстречу другим, чтобы наконец оторваться от цепного пса, у которого и в мыслях не было скрываться от них. «Что-то это было слишком просто, — размышлял Дадзай, как только почувствовал себя в безопасном месте. — Либо в мафии теперь одни дилетанты, либо задачей этого громилы было доказать, что Огай всерьез заинтересован и не собирается отставать от нас». — Ты чего? — голос Ацуши вырвал брюнета из раздумий, и следом заставил напрягать мозги, чтобы придумать очередную отмазку. Осаму молчит с минуту, стараясь выровнять дыхание: в предательских легких слишком мало воздуха, что добавляло лишних хлопот. Погони и беготню он никогда не любил.  — Это из-за того подозрительного мужчины? Было опрометчиво полагать, что Накаджима не заметит слежки. Иногда Дадзай забывал насколько проницательным может быть юноша. — Кто он? — не унимался блондин, и эта настойчивость порядком надоедала Осаму, хотя была вполне оправданна. — Я тоже не знаю, кто это. Но он мне не нравится. — Не ври, Осаму. — Хорошо, — вздыхает он, на ходу подбирая слова, — это…папарацци. Какой-то журнал у них там или что, про художников пишут. Караулили меня возле дома, теперь здесь, но я не хочу давать интервью, светиться не пойми где и ждать клеветы. — И выдумывать, пожалуйста, тоже не надо, — скрестив руки на груди, хмуро напомнил Ацуши. Фантазии Дадзая порой переходили все границы. — Этот человек совершенно не похож на журналиста, скорее, на головореза. Ты вляпался в криминал? Снова долги? Скажи честно. — Нет, никакого криминала, — попытался как можно убедительней ответить брюнет. — Эй, что значит твое лицо сейчас? — резко изменившийся Накаджима насторожил его. — У тебя что-то произошло? Юноша сначала широко раскрыл глаза, будто вспомнив о важном, а после прищурил их, коснувшись своего подбородка. — Нуу…когда я вчера шел домой, то столкнулся с одним странным мужчиной. Из-под его плаща выглядывал белый халат и я подумал, что он врач, но он… — Что он тебе говорил? — ухватив Ацуши за плечи и с силой тряхнув, вопросил Осаму. Его взгляд показался юноше обезумившим и охваченным непонятной панической атакой. — Он что-то рассказывал? — Ничего. Он только спрашивал, не знаю я, часом, художника Дадзая Осаму. Я насторожился и не ответил. Потом он назвал меня по имени… Осаму, это, случайно, не твой отец был? — Накаджима говорил обеспокоено, и такое его поведение заставляло ненавидеть Мори-сана еще больше. — Нет, не мой. — Но ты знаешь этого человека. — Догадываюсь. — Еще он спросил, как у тебя дела и не мучаешься ли ты. Я сказал, что все прекрасно и ушел. Что он имел ввиду под «не мучаешься»? — Мои долги, наверное, — отстраненно пробормотал Осаму, анализируя полученные сведения. — Сделай мне одолжение: если встретишься с ним снова — игнорируй. Не добиваясь информации от меня, он пытается втереться к моим близким… Он думает, что ты глупый и доверчивый. Докажи ему обратное. — Уходя вслед он бросил мне что-то о том, что я многого не знаю и я бедный мальчик. Мне это не нравится. Кем бы ни был этот человек, он определенно знает о тебе больше, чем я. — А ты, я вижу, горишь желанием узнать все, — Осаму нервно улыбнулся, словно насмехаясь над попытками Ацуши докопаться до истины. — Потому что ты мне не посторонний. Это было последней каплей. — Что же, тогда вперед. Я расскажу тебе, только не так просто. За все в нашем мире нужно платить, — он подошел вплотную и ухватил юношу за талию. — Как насчет одной ночи в отеле? Если ты понимаешь, о чем я. Обмен, выгодный нам обоим. До Ацуши с первого раза дошел смысл, и внутри его всего передернуло, он перестал ощущать себя. Блондин не верил своим ушам: Дадзай хочет обменять информацию на его тело? Чтобы он будто покупал ее, как покупают обычные вещи в магазине, за такую дорогую цену? Он в своем уме? Или это то, чего он всегда хотел. — Хорошо, — почти без дрожи в голосе произнес Ацуши. — Я согласен. Сделка. …с Дьяволом.

***

Он не знал, куда конкретно Дадзай его ведет, но это точно не был путь к его дому, и от этой неизведанной напасти он чувствовал взволнованность в животе. Она сдавливала горло и легкие, заставляла сердце стучать непрерывно. Район, по которому они шли, не проронив ни слова, был ему не знаком. Так Ацуши думал, пока перед глазами не стали маячить светящиеся кислотной иллюминацией здания, которые, в свое время снились юноше в кошмарах. Они продолжали идти по узкой улочке: Осаму впереди, указывает путь, при этом держит руки в карманах — прячется — и Накаджима, что старается не вчитываться в названия ночных клубов, баров и лав-отелей. Дадзай определенно искал что-то конкретное, он был максимально расслаблен и ничему не удивлялся. Лишь изредка бросался фразами с ехидной улыбкой на губах: «О, я помню это местечко».  Остановившись у впечатляющего своим изысканным, сдержанным, но современным фасадом, что выделялся на фоне остальных подозрительных мест, здании, Осаму кивнул с улыбкой на него, словно говоря: «Это наша конечная остановка на сегодняшнюю ночь».   Лав-отель. Как предсказуемо и, в тоже время, больно-устрашающе. Холодно. Ацуши невероятно холодно от этой дистанции между ними, которую установил Осаму и, вопреки своим желаниям, поддержал Накаджима.  Просторный холл встречает нервно-молчаливого юношу ударом из аристократичного европейского стиля и приятной успокаивающей инструментальной музыки. Дадзай словно не замечает всего этого, целенаправленно подходя к ресепшену, планируя снять номер — самый лучший и самый дорогой, пока блондин хлопает короткими ресницами, оглядываясь то на потолок, то на мраморный пол, в котором отражалось его слегка искаженное волнением лицо. Он будто не понимал, к чему это все ведет. Колебался, ведь можно было не медлить и сию минуту уничтожить давление, вновь пройти через огромные прозрачные двери и оказаться на свободе.  — Да, все правильно, люкс, на всю ночь. Вот карточка. Где мне расписаться? Услышав это, Ацуши недоуменно изогнул бровь. Карточка у едва сводившего концы с концами Осаму? Что за шутки?  — Идем, — обратился брюнет к юноше, указывая на двери лифта. — Мой ненаглядный, — позже тихо добавил он, вспоминая противные слова Мори-сана. Накаджима, со своей слегка заторможенной реакцией запоздало заметил удаляющуюся фигуру, и последовал за ней, бросив взгляд и машинально кивнув девушке, которая проводила их мягкой улыбкой. В лифте, что мог вместить в себя пять, а то и более человек, Ацуши встал подальше от Осаму, буквально вжался в стену, чтобы дистанция была еще ощутимее. Он неловко смотрел на Дадзая, но, как только художник замечал это, приходилось отводить взгляд как можно быстрее, желательно в пол. Те несколько секунд, что они ехали, казались юноше несколькими минутами. Еще этот яркий белый свет, что будто выставлял напоказ не только их лица со всеми проскальзывающими на них эмоциями, но и всю обнаженную душу. Дадзая, с одной стороны, поведение блондина раззадоривало, подпитывало эго, но тот факт, что юноша вновь стал его бояться, Осаму никак не хотел воспринимать всерьез. Когда они прибыли на нужный, седьмой этаж, и плиты лифта разошлись в стороны, пропуская попутчиков следовать далее, это было для Накаджимы как глоток свежего воздуха. Но, как только они останавливаются подле широкой двери, блондин снова чувствует давление в груди и свое рваное дыхание. Осаму открывает номер ключ-картой и предоставляет возможность Ацуши войти первому. Свет включается автоматически, и любопытному юношескому взору предстает занятная картина, что словно только что сошла с обложки журнала про дорогие апартаменты вип-персон мирового бизнеса. Их встретила просторная гостиная, со всеми удобствами и фешенебельным интерьером, который сразу бросался в глаза. Плазма, диван и кресла, мини-бар, картины на стенах, статуэтки, светильники — чем-то этот номер напоминал квартиру Накахары-сана, но у того, все же, жилище выглядит поскромнее, по сравнению с этой кричащей королевской роскошью. Осаму, скинув с себя пальто на одно из кресел возле телевизионной установки, без излишней скованности прошествовал к окну, что скрывалось под ненавязчивым тюлем. Он держал руки в карманах темных брюк и любовался вечерним полумрачным видом, что незабываемо манил и помогал отвлечься от плохих мыслей. До тех пор, пока Ацуши не начал говорить за его спиной. — Ведешь себя так, будто бывал здесь раньше. — Да, бывал. А что не так? Слишком дорого для второсортного художника? Ах, это же та часть моей жизни, о которой ты не осведомлен. Ну что же, у тебя есть шанс узнать все, что интересует. Я сегодня крайне щедр. — Сколько стоит этот номер? — игнорирует он колкий тон. — Даже не отвечай, я догадываюсь. Тогда другой вопрос: с каких пор ты располагаешь такими деньгами? Неужели это гонорар от нового клиента? — Нет, — сухой голос больно отдается в сознании юноши. — И это я оплатил не за свои деньги. — А больше ты ничего и не скажешь, да? Тогда давай скорее перейдем к тому, зачем мы сюда пришли. Дадзаю казалось, что Накаджима пытается поскорее отделаться от него. Будто делает одолжение. Или ему совершенно наплевать на чувства их обоих, на ту интимную связь, что назревает вот-вот уже скоро. Это буквально выводило Осаму из себя. Он идет к двери, что, предположительно, вела в спальню, и Ацуши смиренно следует за ним. — Сядь, — командует он, и блондин безоговорочно подчиняется. Снимает с себя верхнюю одежду и садится на краешек кровати. Большое уютное ложе раздражающе скрипит под весом юноши, и вот ему становится неописуемо страшно. Он начинает с легкого свитера, под которым еще остается рубашка: одним движением избавляет себя от него и откладывает в сторону. Ацуши при этом старается не смотреть на Дадзая — холодность между ними не давала это сделать, мешала и сильно не нравилась ему. Осаму расслабляет свой галстук преувеличительно надменно, при этом еще смотрит сверху вниз. Но до пиджака очередь так и не доходит. Все это время он, непрерывно смотрящий на блондина, видит его стеклянную апатичность и ледяные глаза, руки, что так и застыли на первой пуговице рубашки. Это заставило Дадзая самого остановиться. — На что ты рассчитывал в свой первый раз? — заметив такую реакцию, вопросил брюнет с вызовом. — Свечи, приглушенный свет, и я весь такой из себя нежный-нежный? Романтика? Ха, — он демонстративно ухмыляется, скалясь. — Мы с тобой два парня, и романтика априори не для нас. Осаму не обратил внимание на то, в какой момент он стал отыгрываться из-за своих проблем на ни в чем невиновном Ацуши, который совершенно не имел отношение ни к Мори, ни к его вечным неудачам. — Ты же говорил, что не будешь делать мне больно. Так что же это сейчас? — вопрос, что крутился в голове блондина целый вечер. Ему сложно говорить это без предательской дрожи, что выдает в нем всю ту боль. — Я сказал «буду стараться». Не стоило быть таким доверчивым. Накаджима сидел на этой противно-мягкой кровати и не верил своим ушам. Не верил, что это все происходит с ними и на что он соглашается, всеми силами пытаясь перебороть себя. Дадзай видел, как согнулся юноша, спрятал лицо и взгляд в своих ладонях. Ему показалось или он действительно слышал приглушенный всхлип? Осаму тихо чертыхнулся и зарылся рукой в свои волосы, проклиная себя раз за разом. — Эй, Ацуши, я не заставляю тебя. Абсурдная фраза, долетевшая до юноши, заставила его мигом перевести глаза на Осаму. На его щеках, на удивление брюнета, не было ни намека на слезы. Он продолжал держать себя в руках, но после слов, сказанных Дадзаем настолько неуместно и безобидно, характер Накаджимы словно переключили, дернули за рычажок в его большом сердце. — Тогда чего ты добиваешься? Трахнуть меня хочешь? — он стал быстро закипать, не веря самому себе, что говорит слова, которые всегда звучали так грязно в его голове. — Так чего ты ждешь? Возьми меня, я же не смогу дать тебе отпор! Или боишься, что я снова разобью тебе губу или в этот раз нос? Хочешь, чтобы все прошло чисто и без моего сопротивления?! «Ацуши не мог сказать этого, — вертелось в мыслях Осаму. — Он не должен был. До этого не должно было дойти». Только наконец выплеснув все, что накопилось за этот вечер, несомненно проклятый самим дьяволом, Накаджима смог успокоить свои нервы. На смену боли и непониманию пришло смущение, одно единственное чувство, что затмевало все другие и заставляло ощущать его виноватым за свой несдержанный язык и несвойственную вспыльчивость. Дадзай уже мог получать приз — он довел одного из самых спокойных и рассудительных людей. Но, через какие-то пять секунд, Ацуши вкусил всю горечь серой тоски и обиды, но он был не одинок в этом, ведь Осаму разделял с ним все до последней вязкой капли. — Я люблю тебя. Я никогда не смогу тебя изнасиловать. К сожалению обоих, это звучало совершенно не мило и не романтично, но юноша больше всего на свете хотел услышать именно эти слова, а еще больше, — чтобы в них была хоть толика правды. Осаму присел на корточки, чтобы поравняться с блондином. Тому было некуда бежать, найти убежище он так же не мог, поэтому пришлось с опаской принять объятия, к которым настаивал Дадзай, обвив свои руки вокруг его спины, что вздрогнула при таком мягком касании. Брюнету казалось, что они словно вернулись на несколько шагов назад или перескочили вновь на самый первый уровень. И, как и было раньше, он колебался перед выбором: «Поцеловать или нет. Спугнуть или нет». Наверное, Осаму был самым сумасшедшим человеком на земле, чье состояние непременно требовало госпитализации, ибо он поступал просто некорректно по отношению к возлюбленному, неоднократно испытывая его нервные клетки на прочность. Он все-таки целует его, но в лоб, так по-домашнему и тепло, будто поощряет за все то терпение, с которым он переносит все новые и новые препятствия от Дадзая. Словно художник и враг, и герой в глазах Ацуши, и в частности поэтому он не уклоняется от близкого контакта, а точно просит еще. «Осаму, не играй на контрасте…это давит и ломает сильнее, чем обычное насилие», — думал про себя Накаджима, робея перед виноватым лицом отстранившегося брюнета. — Неужели ты правда подумал, что я сделаю это с тобой в обмен на информацию? Как сделка? — Осаму говорил так, словно эта ситуация была похожа на детские сказки, пустые, выдуманные и совсем нереальные. Действительно, сделка и любовь — они не могут стоять на одной ступени. — Тогда зачем было предлагать и вести в отель? — юноша до сих пор не понимал. Эти «забавы» слишком утомляли его, будто он был маленьким тигренком, что слепо гнался за веревочкой, не замечая всего вокруг. — Я хотел проверить, так ли важна для тебя эта информация, что ты сразу готов лечь под меня. Важнее ли она наших с тобой отношений или важнее твоей гордости. — А что, если я скажу, что мне плевать на информацию, и на самом деле я хотел лечь под тебя? Два игрока. Ацуши бросает вызов Дадзаю. Один победитель. И, кажется, новичок выигрывает… — Да ты рисковый парень, отвечу тебе я, — улыбается брюнет загадочно. — В тихом омуте черти водятся, да? — Ты сам меня постоянно дразнишь этим, — надувшись, проговорил Ацуши, чем вызвал у Осаму волну томительной неги. Как головная боль, приходит так резко и не дает о себе забыть, пока не примешь меры. С этим нужно было что-то делать и, на счастье или же горесть, Дадзая переполнял целый вагон смелости, взявшейся из воздуха — хотя, возможно, так на него влиял располагающий и наконец открытый блондин. — Эй, ты же помнишь, мы хотели отметить сделку? Та, что по моей работе. Ты все еще хочешь…нет, ты будешь против секса? Он терпеливо ждет, пока Накаджима взвесит все «за» и «против», но мысленно посылает ему сигналы поторопиться. И он даже не представляет, какой ответ хочет принять больше — отказ или соглашение. — Не буду. «Все же слишком быстро он согласился. С каких пор девственники стали такими решительными? Ах, я же был точно таким же…» — Я имею ввиду с проникновением, — пытался уточнить брюнет, чтобы впредь избежать недомолвок. — Не оральный и не… — Я понял тебя, — поспешно перебил Ацуши, не желая слушать всех деталей. Он знает, что от него требуется и этого ему достаточно. Теперь настала его очередь тянуться к Осаму, но уже за полноценным сочным поцелуем в чужие бардовые губы, что приобрели такой непередаваемый оттенок из-за выпитого вина. — Я тоже люблю тебя, если ты не забыл. И это глупое, новое для меня чувство гораздо сильнее предрассудков и стереотипов. — Тогда быстро прими душ, пока мы оба не передумали, — шептал в его губы Осаму, а после нехотя отпустил подорвавшегося с места юношу. — Здесь есть большая ванная, — сказал он, выглянув из-за двери. — Я ни на что не намекаю. — То, что я говорил насчет романтики еще остается в силе, — шутливо напоминает Дадзай, в своей манере объясняя, что принимать ванну вместе и обнажать бинты он еще не готов. — Иди один. Стоило блондину послушно скрыться, как Осаму направился в гостиную комнату. Звуки льющейся воды успокаивали, и на мгновение он подумал о том, чтобы заглянуть в ванную, но это, несомненно, было не самой хорошей идеей. Хотелось закинуться чем-то потяжелее обычного виски из мини-бара, чем-то запрещенным и сносящим крышу настолько, чтобы он не приходил в себя до следующего утра. И это было довольно проблематично. Осознанно играть так, будто ничего не произошло, будто не было никакого принуждения. У кого нет тормозов, так это точно у Дадзая. Осаму обернулся, как только услышал скрип двери и мокрые шаги босых ног по паркету. Стакан спиртного так бы и выпал у него из рук, не будь он морально подкован к тому, чтобы узреть своего блондина полностью обнаженного, только белоснежное полотенце еле держалось на его бедрах. Под игривыми взглядами, которые бросал в его сторону брюнет, не собиравшийся стирать улыбку с губ, Ацуши становилось некомфортно, хотя он уже не стеснялся показывать Осаму свое тело. Юноша скрещивает руки на груди и тоже пытается выдавить из себя улыбку. В его исполнении это не похоже на соблазнение возлюбленного даже близко, но блондину хотелось именно таким жестом показать, что он готов. Наконец-то готов. Невероятно сомневается в себе, но, тем не менее, готов. Он подходит к Дадзаю ближе и склоняет голову набок, наблюдая за тем, как брюнет, сидя в кресле, маленькими глотками потягивает алкоголь. Ацуши прикусывает нижнюю губу, тянется рукой к краю полотенца. — Черт, у меня встал, — сдержанно выдает Осаму и с громким звонким стуком ставит стакан на поверхность.