Save me

— Доброе утро... сокровище, — тихим голосом обратился вошедший к нему отец. Буква "щ" в конце фразы отозвалась неприятным шипением, заставляя вздрогнуть, словно устами отца говорил не он сам, а страшный и тёмный враг всех эльфов. Леголас испуганно обернулся, напряженно вглядываясь в него. Боялся увидеть тьму в его лице, оранжевый отблеск в глазах. Но нет: отец оставался светел, рассеивая темноту подвала вокруг себя, глаза его были ясными, и бледная кожа будто светилась изнутри. — Если я — твоё сокровище, почему ты не выпустишь меня? Разве ты не видишь, как мне плохо здесь? — умолял его Леголас. — Одно уже отпустил. Навсегда, — неожиданно горько сказал Трандуил. Однако по его словам и внезапной жадной искре, промелькнувшей во взгляде, так и осталось непонятным, имел ли он в виду безвременно покинувшую его жену или Аркенстон, ускользнувший из рук вместе с Торином Оукеншильдом. — И я не намерен повторять прежних ошибок, — жестко закончил он. — Тогда я тоже покину тебя! Произойдет это раньше или позже, после моего побега или моей смерти в этом подземелье! — запальчиво выкрикнул принц. — Отлично понимаю и сделаю всё, чтобы отсрочить этот момент... — Но ведь он придёт! Так или иначе! — ... и насладиться тобой вдоволь. Трандуил попытался коснуться его через решетку, дотрагиваясь до одежды, легко огладил плечо и грудь. Принц с отвращением отбросил его руку, но уже через секунду жалел о нежелании вытерпеть эту мимолетную ласку, поскольку раздраженный отец потянулся за ключами под складки серебристой мантии. Замок заскрежетал, открываясь, и вскоре он без труда добрался до него, зажав в углу. Леголас ощущал его тяжелое дыхание и очевидное превосходство в силе и весе — вдвойне неприятное из-за невозможности сопротивляться. — Попался, птенчик? Отец прижался к нему, прошептав это на ухо. До боли сильно стиснул его запястья, предугадывая протест сына. — Ты тошнотворен, — с безнадежностью в словах сказал Леголас, отстраняясь до предела, но сзади и с боков мешали стены, а впереди был он, отец, безумный и желающий его, обжигающе горячий от этого желания, как сам Смауг, и такой же не желающий расставаться со своей драгоценностью. Слова его не достигли ушей лесного царя: он слышал только биение своего сердца и внутренний голос, говорящие ему: "Сейчас" и "Здесь". Трандуил нагнулся, целуя его в шею. Леголас чувствовал, как по его коже скользит влажный тёплый язык, как губы отца, горячие и мягкие, касаются его щеки и рта, добиваясь ответного поцелуя или хотя бы отсутствия всякого сопротивления. Ладонь отца скользила под одеждой, задирая сорочку и стягивая вниз исподнее. Он отчаянно сжимался, стискивал зубы, — но не мог ударить отца в ответ на его больные ласки. Они упали на пол, и Трандуил придавил его сверху, затем потянулся за цепью. — Нет! Снова... — Слишком сильны были в памяти воспоминания о мучительной скованности, колющей боли в затекших руках и ногах и невозможности распрямиться и встать на протяжении долгих часов. Но Леголас тут же пожалел о секундной слабости, поскольку уловил на лице отца оттенок довольства. — Тогда не сопротивляйся, — прошептал он ему на ухо, нежно касаясь губами шеи и мочки. — Нет, — повторно прошипел принц, выворачиваясь из-под его тела всеми силами. Но Трандуил вновь перехватывал его руки, мешая освободиться. Желание застилало ему глаза: хоть он и желал добиться от сына взаимности или покорности, но сейчас позволил себе временно забыть об этом. Вновь лишенный возможности сопротивляться, принц лежал под ним обездвиженный, как лягушка, приготовленная для опытов. С тайной дрожью он ожидал домогательств отца, вновь наверняка сопряженных с болью. Трандуил отстранился, ненадолго приподнявшись, и с удовольствием бросил взгляд на тело сына. Стройный, даже слишком, но сильный, с узкой талией и бедрами, с нежной и юношески бархатистой кожей, впечатления от которой не портили даже шрамы и синие пятна ушибов, — он был прекрасен, драгоценный и единственный, лучшее из его сокровищ. Среди стражников Трандуила и простых лучников были хорошие воины, среди его пажей встречались миловидные мальчики, — но ни один из них не сравнился бы с ним, светом его очей. Он вновь припал к нему, целуя. Леголас нервно сжался. Странны были эти поцелуи. Так ли он целовал его мать, когда был с ней близок? И будто в ответ его мыслям Трандуил прошептал: — Я буду нежнее, любовь моя. Руки отца заставили его перевернуться на живот; он вновь оседлал его сверху, не давая вывернуться. Провел ладонью по спине и бокам, постепенно опускаясь ниже поясницы. Руки гладили его ягодицы, постепенно раздвигая их шире. По телу принца прошла дрожь, заставившая кожу покрыться мурашками. — Не бойся. Я постараюсь не делать больно, — пообещал Трандуил, но голос его был холоден: видимо, его раздражало нежелание сына поддаться. Поглаживающие движения его становились всё настойчивее. Ладони проникали дальше и дальше; он ощутил, как отец коснулся большим пальцем его входа, нажимая на него и массируя. Леголас всё же пытался сдвинуть ноги и сжаться изо всех сил — конечно, безрезультатно. — Не зажимайся, иначе будет больно. Трандуил поднес ко рту два сложенных вместе пальца, засунул в рот, покрыв слюной, после чего вновь поглаживающими движениями начал касаться отверстия Леголаса. Два пальца проникли вглубь него, больно оцарапнув кожу ногтями или кольцами, — принц не видел этого за своей спиной, но чувствовал боль, отвратительное ощущение инородного предмета внутри ануса. Отец просунул их вглубь, растягивая его изнутри, и Леголас отчаянно сжимался в ответ. Послышалось шуршание стягиваемой одежды — и он вновь навалился сверху, сжал его талию и приподнял к себе, вынуждая прогнуться, приподнявшись вверх. Затем попытался войти в него: головка члена скользила вокруг его сжатой дырочки. Трандуил помог себе, снова просунув в анус два пальца и втолкнув член сразу после них. Леголас с трудом подавил крик: это было настолько болезненно, что сильнее походило на самое страшное наказание, чем на акт любви. Все последующие движения, кажется, разрывали его изнутри. На глазах выступили слёзы, хотя он вовсе не хотел этого. Он тихо всхлипывал, но отец не слышал этого за шумом своего дыхания и биения сердца. Движения назад и вперед были сперва медленными, Трандуил с трудом двигался в узком отверстии, но через пару минут Леголас потерял всякие силы и возможности сопротивляться, даже рефлекторно. Кажется, между ягодиц стало влажно — но не от его желания. Он опустил голову ниже и увидел, как по внутренней стороне бедра стекает темная капля крови. Трандуил, к его счастью, снова кончил довольно быстро; он со вздохом прижался к сыну, вогнав член внутрь него до предела, вызвав очередной болезненный спазм, и тот ощутил, как разливается внутри чужеродная жидкость. Едва отец отпустил его, как он ничком упал на подстилку, сдавленно рыдая в сложенные у лица ладони. Отец, оправившись, сел рядом, гладя его по плечу, — бессмысленно, поскольку сын не обращал на него больше ни малейшего внимания, покачивая головой, продолжая рыдать. Шаги отца вскоре затихли, но ему еще долго казалось, что тот сзади, сверху, и даже ощущал эту фантомную тяжесть.

***

Итак, эльфийский принц кажется, навечно стал пленником тёмного подвала, всеми заброшенным и одиноким — посещал его один отец, поскольку об иногда приносившем еду с водой гоблине говорить не приходилось. Трандуил больше не заковывал его, давая свободно передвигаться, — и ничего больше. Дни напролет Леголас сидел или лежал на полу, вспоминая оставшихся там, наверху, как будто в прошлой жизни, друзей, медно- рыжие волосы Тауриэль, солнечный свет и пение ласточек. Пробовал было сделать подкоп или разбить камни стен, но тщетно: земля вперемешку с листьями составляли от силы десять верхних сантиметров пола. Ниже была каменная плита, в которую накрепко были врезаны прутья. Ему было так тоскливо, что хотелось выть и метаться по клетке диким зверем, висеть на этой решетке, грызя её, но он был разумен и сдерживался, не тратя попусту силы: слишком часто они требовались ему во время визитов отца. Скорее всего, тот держал его в одиночестве, поскольку надеялся единолично занять место в сердце сына и чересчур боялся потерять его, лишиться своего самого дорогого бриллианта. Часто он приходил к сыну, и если не склонял его к близости, то просто смотрел, словно зная, что Леголасу противен сам его вожделеющий прищуренный взгляд. Будто бы раздевал его без рук, подходя ближе и окидывая глазами с ног до головы тонкую исхудавшую фигуру принца. Он ещё надеялся склонить его к себе, приходя так раз за разом, давая забыть о пережитых ужасах. Сломать если не силой, то исподволь. Называл его своим драгоценным камнем, сокровищем, что дороже Аркенстона. Леголас вспоминал многое из прошлого в эти дни, что могло указать ему на симптомы безумия: то, как отец заходил в его спальню, садясь на кровать и за бесплодным разговором наблюдая, как принц раздевается, со смущением ловя на себе его пристальный влажный взгляд, как он по целым дням неотрывно следовал за ним по пятам, не разрешая отлучаться даже ради прогулки в лесу, и как эти приступы болезненного внимания сменялись у Трандуила показным равнодушием и холодностью, которая была, как он теперь понял, вымученной. Но тогда эльфийский принц не уловил сигналов — а стоило! Как же он жалел сейчас, что не покинул Лихолесье в поисках иной судьбы и поддался желаниям отца. Терзаться, впрочем, было бессмысленно, так как винить во всем можно было только себя. Ведь Трандуил временами, когда на него снисходило просветление, был мудр и дальновиден, и верно указывал ему на путь в Средиземье — тогда, после битвы Пяти Воинств. Стоило уйти даже раньше, сразу после того, как из их тюрьмы сбежали гномы во главе с Торином. Уйти вслед за ними — и не возвращаться...

***

Глухой стук шагов возвестил об очередном прибытии его мучителя. Леголас отвернулся, уткнувшись в стену. Слышно было, как отец сел на давно притащенный сюда стул, откинувшись на спинку. Прошуршал скинутый плащ. — Повернись ко мне, сын. — Нет. — Не покажешься своему отцу? — Что толку? Вокруг темнота. — Очнись! Факелы зажжены. Да и сам твой отец сияет в этой тьме, как сапфир в кладовых короля-под-Горой, — самодовольно рассмеялся Трандуил. — Я говорю не о той тьме, что можно разогнать светом факела. Она внутри тебя. Может быть, Моргот заразил тебя ей? Как ты можешь быть так жесток и глух к моим просьбам? Трандуил расслабленно улыбнулся и откинулся на спинку стула. Пока что он, кажется, был в хорошем настроении, милостиво внимая речам сына. — Да? И чего бы ты хотел, сын? — Отпусти меня. Положи конец этим мукам. Моё существование невыносимо, а твоё колдовство против меня — напрасно. Трандуил расхохотался, впрочем, очевидно начиная злиться от череды тоскливых просьб. — Я уже говорил — и повторюсь снова: ты не знаешь, что такое жестокость. Что такое настоящая боль — и понятия не имеешь. То, как я прошу тебя стать моим, по меркам темного властелина от силы ласковое убеждение. И колдовства я ещё не применял, иначе ты уже давно ластился бы ко мне, как кошка. — Но как ты не понимаешь: сама твоя просьба стать твоим — она безумна! — Отчего так? — Я свободен в своем выборе. И он никогда не падет в твою сторону. — Разумеется, нет, — терпеливым учительским тоном начал Трандуил. — Нет, нет и нет. Всё неверно. Как ты можешь быть свободен? Ты не нищий бродяга, не человек, которому всей жизни отпущено от силы лет шестьдесят. Ты принц, ты мой наследник, продолжатель рода, наконец. Ты не обычный эльф, и не можешь взять в жены первую понравившуюся девицу. — Поэтому я должен сделать выбор в твою пользу? — саркастически осведомился Леголас. — Поэтому ты должен слушаться меня! — прикрикнул Трандуил, сдвинув брови. Посох его стукнул о пол, но глухой и тихий удар отчего-то отозвался в висках принца болезненным звоном. Он потер виски, так и не поворачиваясь. — Быть покорным, — продолжал отец. — Оставить заоблачные мечты и детские влюблённости. И осознать, — тут он перешел на умоляющий шепот, — насколько ты мне дорог и как я боюсь тебя потерять. — Ты теряешь меня в любом случае. — Неужели? А может, это ты теряешь шанс отсюда выйти? Хотелось закричать от боли и этой невозможности понять друг друга. Он осознал, насколько устал, осознал своё бессилие и бесплодность их с отцом противостояния. Может быть, просто понял, что проигрывает ему так или иначе, ибо заключение разрушало его тело и разум, а постоянные отказы, распалявшие короля Трандуила еще сильнее, после которых он брал его силой, не приносили пользы ни одному из них. Тогда неожиданно для самого себя Леголас тихо попросил: — Просто выпусти меня. — Для этого тебе придется соблюсти немало условий, — усмехнулся Трандуил. —Слишком сложно для тебя. — Каких же? — Первое и основное: не покидать Лихолесье, не спросив моего позволения. — Допустим. — И второе: каждый вечер являться ко мне в спальню, готовым лечь со мной. Леголас, всё же обернувшись, гневно сверкнул на отца глазами: — Никогда! — Проверим, когда я навещу тебя в следующий раз, — вкрадчиво сказал Трандуил, поднимаясь. Стул жалобно скрипнул, освобождаясь от тяжести.

***

И безвременье потянулось вновь, серое, однообразное: ни одной вести сверху, ни одной вехи-заметки, кроме приносящего еду прислужника. "Кажется, в этот раз король Трандуил разозлился всерьез? Хорошо, если он решил наказать меня одним своим отсутствием, — размышлял Леголас. — Отвратительно, если он снова что-то задумал. Стоило сыграть послушного эльфёнка и пойти ему навстречу, но при первой возможности бежать." Чем дальше он думал об этом, тем сильнее жалел о своей принципиальности и так бездарно упущенной возможности. Но что жалеть снова и снова? Напрасная трата последних сил, которые и без того убывали с каждым часом. Раньше Леголас думал, что сидеть в этой клетке будет невыносимо для молодого и полного сил существа, но теперь у него зачастую не было сил даже для того, чтобы лишний раз встать. Еды приносили вдоволь даже для того, чтобы поправиться (хотя он и отказывался от большей части, подозревая козни отца и подсыпанный дурман), но дело было не в еде, а в постепенном угасании всех желаний. Оторванный от всех внешних впечатлений, он чувствовал, как его сознание замыкается на самом себе, подобное змее, пожирающей свой хвост. Сон всё чаще обволакивал его, густой и сковывающий, как паучий кокон, давая шанс забыться. — Крыса, подъёём! — раздался над ухом гнусавый визг. Прямо над ним раздался оглушительный лязг решетки, по которой колотили железной миской. Звук больно резанул по чутким эльфийским ушам и заставил принца подпрыгнуть от неожиданности. Слава Илуватару, подняв голову, он разглядел сквозь спадающую с глаз мутную пелену сна, что это был не отец, а всего лишь тот мерзкий серый гоблин. — Скучаешь? — пискнул он. — Скройся с глаз, тварь, — процедил Леголас сквозь зубы. — Я-то скроюсь... — хихикнул гоблин. — А вот тебе никуда не деться. Принц отвернулся от него: слишком сильно несло тухлым из его пасти, — но тот нарочно нагнулся ниже, продолжив: — Отец со дня на день навестит тебя снова... Ночью он просыпается с твоим именем на губах, один на своей большой кровати. — Мне нет разницы. Конечно, эти слова были вложены в уста орка самим Трандуилом. Он осознавал это, и внутри всё сжималось, когда он представлял себе, что предстоит ему терпеть вновь. Ужасно, но у него не осталось сил даже просить о снисхождении, не говоря уже о возможности противиться желаниям отца. И когда тот явился вновь, отпирая решетку, Леголас наконец согласился — от желания скорее прекратить это всё, от одного отчаяния. Согласился не словами, а отсутствием сопротивления. — Хорошо... Хорошо, — говорил он, гладя сына и прижимаясь к нему сзади. — Я знал, что ты умный мальчик. — Глупее тебя, раз не смог выбраться из твоей ловушки, — бессильно отвечал Леголас. "Ну, это само собой", — по-павлиньи распустила хвост гордость Трандуила. Сперва он ласкал его осторожнее, чем обычно, и принц в который раз с удивлением осознал, как же сильно отец сходит по нему с ума, и принимает его непротивление чуть ли не за ответную нежность. Обильно покрытый смазкой член проник в него легче, чем раньше, но после этого Трандуил словно потерял над собой контроль, двигаясь быстро, торопливо, с каждым движением продвигаясь чуть глубже. Леголас пытался вырваться, но руки отца крепко удерживали его за талию. Каждое резкое движение отдавалось внутри. — Больно! Почему же так больно? — Тсс, тише, тише. Мышцы должны постепенно растянуться и привыкнуть. Тогда больше не будет больно, нет, даже приятно. Но боль не уходила, а лишь ненадолго затухала, мгновенно возвращаясь обратно с каждым движением отца внутри него. Пульсировала кровавым облаком внутри, протягивая свои щупальца всё дальше, угрожая полностью затмить сознание своей пеленой. Боль. Невыносимая Боль. Немыслимо, чтобы он когда-то приучился терпеть её. Вдобавок отец задел старую ранку, трещину, которая опять начала сочиться кровью, стекающей каплями вниз по его бедрам.Он трахал его грубо и жестко, и Леголас всхлипывал каждый раз, бесполезно пытаясь вырваться и дергаясь от спазмов. Волна жара окутала его; он задрожал, ощущая прилив слабости, после чего без сознания упал на пол, и тёмные волны сна унесли его с собой.

***

Он очнулся нескоро, от ощущения давно забытой мягкости и тепла, обволакивающего его. Трандуил соизволил-таки оставить своему пленнику покрывало, и Леголас впервые за много дней пришел в себя, лёжа на нём, а не на грязном полу. Отец сидел рядом, склонившись, и откинул прядь волос, прилипших к его влажному лбу. — Прости меня. Леголас молчал. — Я был слишком неосторожен со своей драгоценностью. Трандуил откинул покрывало, любуясь лишенным одежды сыном, окидывая его влажным тяжелым взглядом из-под полуприкрытых век. Можно было не пытаться что-то унюхать, поскольку с первого же взгляда было видно, что он пьян. Сладкий и пугающий эльфийского принца с детства запах вина витал вокруг. Трандуил смотрел на него с расслабленной полуулыбкой. — Такой красивый... Кажется, похудел в два раза. Почему? Разве я присылал недостаточно еды? "Откуда мне знать, что ты в неё подмешивал?" — хотел огрызнуться Леголас, но не было ни сил, ни желания. Трандуил лёг рядом, целуя его. Он провел пальцем по его скуле и щеке, надавил на его губы, желая, чтобы сын облизал два его пальца перед очередным соитием. — Нет, — утомленно прошептал Леголас. — Лучше масло. Вслед за этим ладонь отца, заставив его перевернуться и лечь на живот, плавно проникла между его ягодиц, смазывая отверстие и осторожно растягивая его. Принц лежал, уткнувшись в подушку, стараясь не думать о том, что пережитая боль может вернуться. Тяжесть сверху заставила резко вздохнуть: отец навалился сзади, продолжая свои долгие ласки. Хотя в этот раз движения его были долгими и плавными, боль возвращалась, глухая и тупая, но до сквозь неё будто бы пробивалось странное новое чувство. Леголас с удивлением понял, что хочет её возвращения, ощущения превращались из болезненных в почти приятные. Он не отдавал себе отчета в том, что начал неосознанно подаваться навстречу удерживавшему его за бёдра отцу. Трандуил, просунув ему ладонь под низ живота, нащупал его член и с усмешкой заметил, что у юного принца кажется, появляются свои ответные желания. Леголас чуть не зарыдал, с возмущением отвергая их. У него и впрямь болезненно тянуло в паху, а член почти приподнялся: может, это и было ответное желание, но оно было таким животным, что он становился противен сам себе. Отец одобрительно похлопал его по заднице, отстраняясь, чем заставил его чувствовать, как он противен сам себе. Минутная слабость это была или же темнота вползла и в его душу, и он больше никогда не увидит света солнца и не вернется обратно? О, если бы только знать, что творится там, наверху, в его отсутствие? На его счастье, отец был достаточно пьян и не преминул сболтнуть лишнего. — Завтра ко мне пожалует важный гость... — хохотнул он. — Может быть, пополню список своих сокровищ ещё одним? Но ты-то всегда будешь среди них главным, прелесть, — и он пьяно чмокнул его в щеку, обдав сильным запахом старого ягодного вина.