Воскрешение

      Клода опять подвесили на дыбу за кисти рук. Он уже приготовился к новой порции пыток, когда в пыточную влетел солдат и что-то прошептал обвинителям.       — Спустите его вниз, и приведите в порядок, — распорядился один из них. — Король хочет видеть этого нечестивца завтра, негоже, если он предстанет перед королем в таком виде.       Клода перевели в камеру посуше и почище. Также ему сбрили наросшую за полторы недели щетину на лице и выдали чистую робу.       И вот настал час, когда Клода повели к королю. Бывший судья еле переставлял ноги — его тело мучительно болело после пыток. Его ввели в зал, где он преклонил колени перед королем. Разбирательство началось.       — Ответь мне, нечестивец, как ты осмелился на такое кощунство, как захват Собора Парижской Богоматери?! — вопросил Клода король. — Понимаешь ли ты, что это равносильно измене?       — Я был ослеплен ненавистью к цыганам, Ваше величество, — Клод старался говорить так, чтобы его было слышно. — А в Собор проникла одна молодая цыганка, прося убежища. Мне казалось, что она — ведьма, и я хотел вытащить ее оттуда. Только Господь ведает, как я сейчас раскаиваюсь в этом. Но никогда, — тут он поднял на короля свой горящий взор, — ни в помыслах своих, ни в действиях я не посягал изменять Франции и королю! Все, что я делал, я делал на благо страны и во имя короля!       — Во имя короля ты чуть не сжег Париж!       — Да, Ваше величество, я признаю целиком и полностью, что я виноват! Только Всемогущий Господь совершенен, я же всего лишь — человек, которого обуяла гордыня, который в скудости своего разума решил, что принесет благо Франции, если сожжет всех язычников-цыган и тех, кто с ними связан… Я ошибся, и эта ошибка чуть не стоила мне жизни, Господь указал мне, убогому, на мое место.       Первым свидетелем вызвали Квазимодо.       — Расскажи нам, мальчик, как с тобой обращался бывший судья?       — Он был добр, но строг, — потупившись, сказал горбун, смущаясь своего вида при королевской персоне. — Он никогда не бил меня, растил в тепле и сытости, даже учил меня читать…       — Почему же он пытался убить тебя?       — Ваше величество, я не знаю… Наверное, ему не понравилось, что я попросил убежища для цыганки, которую хозяин хотел сжечь… Хозяин ведь ненавидит цыган, — горбун вздохнул.       Затем вызвали мельника.       — Правда ли, что судья спалил твой дом и чуть не спалил тебя самого?       — Да, Ваше величество. Его милость нашел на моей земле цыганский талисман, и подумал, что я скрываю у себя цыган.       — А ты скрываешь?       — Упаси Господь меня от этого, Ваше величество! Я стараюсь держаться подальше от цыган и от всего, что с ними связано. Даже не смотря на то, что судья в своем рвении чуть нас не сжег, я все равно благодарен ему за то, что он пытался охранять наш город от них.       — А вы что скажете, архидьякон Жозасский? — обратился король к архидьякону. Клод мельком увидел, как присутствовавший в зале Фебюс, охраняющий зал, торжествующе ухмыльнулся.       Архидьякон подошел к Фролло и внимательно на него посмотрел.       — Глубоко ли вы раскаиваетесь, сын мой? — спросил он, вглядываясь в лицо Клода.       — Да, святой отец! — Клод говорил с совершенно искренней горечью и муками совести, памятуя о том, как он швырнул доброго старика с лестницы и ощущая вину за это. — Я так сильно виноват, в том числе и перед вами лично, что теперь не знаю, куда мне деться от непереносимого чувства вины. Я готов искупить это, но я не знаю, как…       — Ваше величество, Господь наказал нам прощать своих врагов и возлюбить их, — мягко сказал архидьякон. — Мертвый не сможет исправить свои ошибки, в то время как живому надо дать шанс. Я думаю, что этому человеку надо дать возможность искупить свои грехи. Например, он должен помочь восстановить то, что он разрушил.       Фролло увидел, как Фебюс сбледнул с лица. Капитану явно не нравилось, что говорят все эти свидетели. У Фебюса остался последний козырь — Эсмеральда.       И вот вперед вышла она. У всех окружающих захватило дух от ее красоты, Фролло же низко склонился и не глядел на нее, чтобы не выдать себя и свою неуемную любовь к ней.       — Ваше величество!       Эсмеральда встала перед королем на колени.       Король с доброжелательным любопытством спросил ее:       — Это ведь ты — то самое дитя, которое так упрямо преследовал бывший судья?       — Да, ваше величество. Я нечестиво оскорбила его на празднике Дня Дураков.       — Чем же?       — Я назвала его дураком, Ваше величество, — цыганка покраснела.       Король захихикал:       — Да, судья с его нравом от нормального-то человека не стерпел бы подобного, а уж от цыганки — тем более… Еще я слышал, что ты устроила сущий переполох на том празднике, дитя?       — Да, ваше величество. За мной бегало много стражников, но не догнали, я спряталась… Я ужасно виновата перед судьей, Ваше величество! — глаза Эсмеральды наполнились слезами. — Я вела себя скверно и греховно, и не удивляюсь, что судья устроил за мною погоню. Я так раскаиваюсь в своем грехе, что полтора месяца назад приняла католичество!       — Ты? Католичество?! — Король был шокирован.       — Да, Ваше величество. Я все время молюсь в Соборе и регулярно хожу исповедоваться. Святой отец архидьякон Жозасский часто меня там видит, — архидьякон кивнул головой, подтверждая ее слова, а она продолжала, и глаза ее сияли воодушевлением и восторгом. — Благодаря судье я поняла всю свою безнравственность, он направил меня на путь истинный, Ваше величество.       Ошеломленный король удалился подумать. Он-то ожидал, что все свидетели будут в один голос твердить, что бывший судья Клод Фролло достоин всех казней египетских, но на деле вышло совсем наоборот, эти свидетели чуть ли не наперебой выгораживали Фролло. Мог ли он с ними снюхаться? Навряд ли. Но даже если бы и снюхался, не мог же капитан де Шатопер набрать людей, которые выгородят его злейшего врага, наоборот, он сделал бы все, чтобы стереть Фролло с лица земли… Но эти свидетели твердят одно и то же — Фролло был в своем праве и всего лишь служил закону, а королю нужны были люди, верные короне.       Король вернулся и постановил: Клоду Фролло вернуть его титул, звание и имущество, но при этом, на Клода Фролло налагалась епитимья, какую пожелает наложить на него архидьякон Жозасский, также судья Фролло был обязан восстановить или компенсировать все разрушения, которые он учинил в Соборе.       — Но это еще не все, — с усмешкой сказал король. — Ты чуть не убил это невинное дитя, судья. В знак своего раскаяния ты должен теперь жениться на ней и сделать все, чтобы она ни в чем не испытывала отказа или обиды от тебя.       Король внимательно вглядывался в судью, стоящего на коленях. Он выискивал в нем признаки гордыни, которые должен был проявить Фролло от такого решения. Король целиком и полностью осознавал, что для такого человека, как судья, ненавидящего весь цыганский род, женитьба на цыганке — это как нож в сердце. Но Клод всего лишь кротко произнес:       — Его величество велик в своей милости!       — Значит, ты не возражаешь! Прекрасно! — продолжил король с улыбкой любящего дядюшки. — Тогда, как только ты поправишь свое здоровье, мы назначим дату свадьбы! Я специально пришлю своего врача, чтобы он проследил за твоими ранами.       Король ожидал, что Фролло и тут будет протестовать, надеясь оттянуть свадьбу с ненавистной цыганкой, но Клод склонился еще ниже и опять поблагодарил:       — Благодарю вас, Ваше величество, за проявленное ко мне милосердие.       Король, убедившись в том, что Фролло смирил свой нрав, довольно кивнул и объявил:       — Разбирательство закончено. Кто-нибудь, помогите судье Фролло добраться до его дома.       Клод с трудом встал на ноги, перед его глазами все плыло, и он не мог поверить, что все это закончилось, и закончилось не его казнью. Он пошатнулся и почувствовал, как его с двух сторон подхватили и повели. Но, как бы плохо ни было Клоду, он все-таки успел заметить выражение лица Фебюса, когда тот понял, что мало того, что судью не казнили, так ему еще и вернули его титул, звание и имущество. И главное — приказали жениться на Эсмеральде.       Судья очнулся и понял, что лежит на большой кровати, в так хорошо знакомой ему комнате. Это был его дом, когда он еще не лишился всего. Возле его постели сидели Эсмеральда и архидьякон, тихонько разговаривая.       — Но почему король приказал ему на мне жениться? — недоумевала Эсмеральда. — Это какое-то очень странное проявление милости с его стороны.       — Ммм… Потому, любовь моя, — слабо подал голос Клод, — что это не было милостью. Это было наказанием. Откуда же королю было знать, что даже прежний я верещал бы от радости, если бы он приказал мне на тебе жениться. Тогда бы ты просто не смогла попросить убежища, я бы настоял на женитьбе прямо в Соборе.       — Погоди-ка… — архидьякон выглядел слегка ошеломленно, ведь Эсмеральда никому никогда не говорила истинную причину того, почему Клод за ней охотился. — Ты хочешь сказать, что ты чуть не сжег всех на своем пути, и пытался захватить Собор потому, что ты уже тогда чувствовал к этой девушке что-то, кроме ненависти?       — Ненависть? Я люблю ее, святой отец, еще на Дне Дураков полюбил. Только сам этого поначалу не понял. Я никогда не чувствовал что-либо подобное, — Клод устало закрыл глаза. — Этот огонь сжигал меня самого…       Эсмеральда села к нему на постель и погладила его по щеке.       — Боже, твои руки, — прошептала она.       — Главное, что пальцы не сломаны… А ногти отрастут. Гийом был очень аккуратен и, я бы сказал, деликатен, — усмехнулся судья.       — Тебе надо поспать, Бахтало, — Эсмеральда поцеловала его в кончик его длинного носа. — Скоро придет Годявир, и будет лечить тебя.       Клод опять сомкнул веки, проваливаясь в сон.       Когда он проснулся, то застонал.       — Боже, я чувствую себя жутко грязным. Мне очень хочется отмыться от отвратительного запаха тюрьмы.       — Так и знала, что ты это скажешь, — усмехнулась Эсмеральда.       Она помогла ему встать и добрести до большой лохани, куда он сел со вздохом облегчения. Она осторожно гладила мочалкой его тело, испещренное следами от ударов кнута и каленого железа. Эсмеральда тихо плакала.       — Это ничего, дитя мое, — успокаивающе сказал Клод. — Они зарастут.       — Но не пропадут.       — Разве тебе это помешает?       — Нет! Конечно, нет…       — Тогда это неважно. — Клод расположился в лохани, запрокинув голову. — Скажи мне, как ты уговорила Квазимодо? Я понимаю, что ты все те полтора месяца развивала буйную деятельность по спасению меня, но Квазимодо… Я убил его мать.       — Да, и потом ты кормил его двадцать лет. Он тебя не очень любит, это правда. Но Фебюса он ненавидит за то, что он со мной сделал. Квазимодо-то как раз уговорить было проще всего.       — Ты когда-нибудь играла в шахматы?       — Нет, а что?       — Я думаю, у тебя к этому талант. Ты так все это лихо провернула, что Фебюс не заметил, как оказался в глубокой яме, которую он выкопал мне, — Клод тихо засмеялся.       — Милуетесь, голубки? — в комнату вошла старая Годявир.       — Он еще для этого слишком слаб, бабушка, — отмахнулась Эсмеральда. — К сожалению.       — Ничего, сейчас я за него примусь, и он у меня быстро поправится, — ухмыльнулась старуха, доставая свои снадобья.       С ее помощью раны на теле Клода начали затягиваться, как на собаке. Не обошлось и без веселых казусов. Один раз королевский врач не смог прийти к судье, и послал вместо себя другого врача. Когда тот вошел в покои Клода, то начал возмущаться.       — И вы думаете, что все эти дурацкие порошки и травы помогут ему вылечиться?! — с пафосом сказал лекарь. — Все, что ему нужно — это клизма и кровопускание!       Клод побагровел от гнева.       — Проваливай отсюда, стрекулист проклятый! — рявкнул он. — Ты что думаешь, я не помню тебя, Анри Мюнье? Да я учился с тобой! Пока я запоминал виды ран и способы их лечения, ты упивался вином и таскался по борделям! Иди отсюда, коновал!       Посрамленный лекарь убрался восвояси, и вскоре слова Фролло долетели до ушей короля. При этом присутствовал архидьякон.       — А эта старая цыганка, случаем, не ведьма? — спросил король у старого священника.       — Ну что вы, Ваше величество, — засмеялся архидьякон. — Эта добрая женщина ни шагу не ступит без слова Божьего на устах. Она и меня лечила. Думаю, что судья поправится очень скоро.       Клод уже чувствовал себя так хорошо, что даже выбирался гулять. Силы у него прибывали с каждым днем.       Эсмеральда сидела рядом с постелью судьи в кресле и что-то читала. И тут она почувствовала, как рука судьи скользнула ей под юбку. Она оторвалась от книги, и вопросительно на него посмотрела.       — Иди ко мне, — с улыбкой сказал Клод.       — А не слишком ли ты еще слаб? — в глазах Эсмеральды плясали смешинки.       Клод взял ее руку и потянул под одеяло, туда, где пряталось его мужское достоинство. Глаза Эсмеральды расширились и потемнели.       — Как видишь, — промурлыкал судья, — силен я уже достаточно. И я желаю разврата со своей невестой.       Эсмеральда скользнула к нему в постель. Они нежили друг друга медленно, не спеша. Наконец Клод почувствовал, что больше не в силах терпеть, и взял ее сзади. Он притянул ее к себе, покрывая поцелуями ее плечи. Одна его рука ласкала ее груди, а другая коснулась ее лона. Эсмеральда задохнулась от удовольствия. Клод скользил в ней толчками, услаждая пальцами ее лоно, и шептал, целуя ее шейку:       — Давай, милая, сделай это для меня…       Она выгнулась, и застонала в экстазе. Клод отпустил ее, и, придерживая за бедра, начал порывисто двигаться, доводя себя до полного удовлетворения. Он излился в нее со стонами.       Они устроились рядом, восстанавливая дыхание.       — Боже, — вздохнул Клод. — Король даже не подозревает, какой он сделал мне подарок.       — А я думала, что это только невесты так горячо желают свою свадьбу, — хихикнула Эсмеральда, поглаживая его по груди. — Женихи обычно не горят энтузиазмом.       — Дитя мое, слово «обычно» к нам не подходит, — ухмыльнулся Клод, целуя ее в лоб. — У нас с тобой все не как у людей, чему я несусветно рад.