Куратор

Перед мистером Дэвисом я все-таки извинился. Не то чтобы прямо по своей инициативе. Перед уроком пришло сообщение от куратора с напоминанием, больше похожим на приказ. Я ждал от себя, что начну злиться… и не начал. Сначала хотел просто ничего не делать – Дэвис не слишком дотошный в таких вещах, ему на извинения учеников всегда было плевать, и не будет же Юзеф Николаевич специально спрашивать у него? Или камеры проверять? Я был почти уверен, что не будет. Но, черт, мне тут же вспомнилось, как в старой школе еще завуч за руку тащила меня к училке, с которой я сцепился, и стояла надо мной, пока я извинялся и выслушивал училкину нотацию. Он же мог сделать так же как-то. Раз уж он меня взялся так сурово воспитывать и контролировать. А он не сделал. От мысли, что он мог снебрежничать, мне самому стало смешно. Значит, это типа как проявление доверия ко мне. Еще не полного – напомнил же все-таки, - но все-таки. Хотя вчера я и лажанул, когда впустил в комнату двоих посетительниц, будь они неладны. Гад сушеный. Я же теперь ничего сделать не смогу. Вроде и нахрен мне не сдалось его доверие… а выходит, что сдалось. Потом хотел извиниться после урока. Но тут уж у самого мозги включились – улучшать настроение преподу лучше до того, как придется иметь с ним дело, а не после. Так что я поскрипел зубами и пошел извиняться. Дэвис умиротворенно покивал, ответил что-то на английском на тему «не стОит» и предложил переписать контрольную. Я согласился. Надеясь, что у меня не очень заметно дернулись плечи. Ощущалось все после вчерашнего… еще как. Каждое движение отзывалось тягучей болью, но не настолько сильной, чтобы невозможно было сидеть. То ли в известной поговорке знатно преувеличивают, то ли вломили мне не так и сильно. Господи, мне было почти весело от этой мысли. Что вчера меня выпорол полузнакомый человек. Даже дважды. Оба раза – за дело, и я это не мог не признать. И не хотел даже пытаться не признавать, оправдываться или что-то там еще. Прекрасно понимал, что это вряд ли в последний раз. И когда я думал о том, что будет в следующий, меня накрывало таким клубком разных мыслей и чувств, что ну его на фиг в этом сейчас копаться… Еще я боялся, что будет, когда в следующий раз окажусь рядом с куратором. Как поведу себя я, и как – он. Что если я что-то неправильно понял? Или если он не такой, как мне показалось? А просто садист, например, а я его тут идеализирую. Или если он подумал и понял, что это все для него слишком, такие вот «методы воспитания», и что это все надо прекратить, или передать меня кому-то другому, или… Честно говоря, я был в шоке просто. Наверное. И тихим-тихим. Даже на уроках не филонил. Как я умудрялся слушать учителей, при этом настолько погружаясь в себя – понятия не имею. Разве что последствия порки возвращали в реальность, это да. Эффективней некуда. Сидения-то в основном жесткие и со спинкой. После уроков снова пошел к Дэвису переписывать контрольную. Судя по его довольной физиономии, даже вполне прилично. Ну, я правда вполне разобрался в той теме, на самом деле… Паскуда Серый с самого начала перемены пинает мой стул, с таким упорством, как будто ему за это выдадут особую премию. Я так же упорно не оборачиваюсь и делаю вид, что его не существует в природе. Может, этого хватит, чтобы этот придурок просто от мня отстал, заскучав. Особенно если в класс зайдет кто-нибудь еще либо из его дружков, либо из более интересных жертв. Ритм пинков отдается уже в позвоночнике, и я яростно перебираю в пальцах стилос в резиновой оплетке – уже почти развалившейся как раз из-за того, что она меня чем-то успокаивает. Серый, похоже, действительно теряет интерес, но вместо того, чтобы отвязаться, наконец, меняет тактику и с силой дергает спинку моего стула назад. Я рефлекторно вздрагиваю и роняю стилос под стол, хотя и прекрасно знаю, что падать мне некуда, за спиной край другой парты, сколько раз уже проверено. За секунды балансировки на двух ножках успеваю сначала испугаться, потом разозлиться – еще и стилос искать, и хорошо еще, если этот гад не кинется за ним первым, отбирай потом… Только в этот раз позади почему-то не оказывается ни парты, ни пола, ни вообще ничего, кроме пахнущей горячей пылью пустоты… Хватило моей покладистости ненадолго. На полтора дня, собственно. А потом – моя любимая причина ссоры с учителями: я лажаю в каком-то задании, причем тупо и по невнимательности, меня в это тыкают носом, а я огрызаюсь и срываюсь с тормозов. Без вылетания из класса на этот раз обошлось, правда, но «ноль» влепили. А мог быть хоть тройку получить. Сам дурак, конечно, но ненавижу, когда начинают давить или свысока так показывать, какой я дебил, раз не замечаю очевидного. А вечером пришел куратор. Опять уложил мордой в гимнастический мат и выпорол. Я снова не увидел, чем. А до того меня подробно расспрашивал. Да что я говорил, да почему, да что вызвало такую реакцию, да как бы я предпочел, чтобы мне сказали… Кажется, он задумался о чем-то, но мне не сказал. И я поймал себя на мысли, что хотел бы услышать от него хоть что-то. Вся следующая неделя была если не одним сплошным ахтунгом, то близко к тому. Успеваемость у меня резко подскочила, это да. А как тут не начнешь шевелиться, если за каждый провтык тебя разрисуют в полосочку вечером? Причем именно что не за плохие оценки сами по себе. Тут я хоть беситься бы мог, мол, нахрена мне быть отличником и все такое. А именно что тогда, когда явно мог лучше, но не сделал. Едовин так и сказал мне в очередной раз: - Ты можешь лучше, и намного. И в этой конкретной работе – мог. Но опять отнесся небрежно. Мы сидели за моим столом почти рядом, вполоборота друг к другу и к учебному комму. - Да с чего вы взяли, что могу? – я все-таки попытался бунтовать. - Здесь и здесь, - он показал задачи на экране, - тот же принцип решения. Причем два разных способа, так что не думаю, что ты их списал. Или ты хочешь сказать, что не понимаешь, как этот принцип использовать в одиннадцатом задании? Я уставился в стол. - Не слышу. - Понимаю, - выдавил я. Почему-то сказать, что не понимаю, было бы легче. Может, потому что он ни разу еще не назвал меня тупым, например. Наоборот, возмущался, что я не пользуюсь своими мозгами, которые у меня есть… - Ты опять не хочешь думать. Ленишься, - констатировал Юзеф Николаевич. - Я перепишу работу. - Клим, - он вдруг нахмурился. – Ты ведь понимаешь, где ты учишься. И понимаешь, что сам, своими руками выстраиваешь собственное будущее. У тебя есть хороший старт для этого. Но ты небрежничаешь шесть раз из десяти. - Это просто самостоятельная работа, даже не контрольная, - упрямо буркнул я, - И даже контрольные можно один раз пересдавать. - Речь не только о контрольных, Клим. И ты это прекрасно понимаешь. Речь о том, что у тебя вырабатывается привычка к тому, что все можно «пересдать», тогда как любое действие влияет на твое будущее. - Ничего я не понимаю! Что вы заладили про будущее!.. Я осекся. Только потом понял, почему. В первый раз я огрызнулся на куратора. Попытался, по крайней мере. А он сидел напротив меня и молчал. Кажется, даже не злился. Не досадовал. Не искрил ничем тем, что я обычно чувствовал от других взрослых, от учителей, от всех, с кем сцеплялся обычно. Просто молча смотрел на меня… и мне стало страшно. Настолько, что в ушах зашумело. - Извините, Юзеф Николаевич… - кажется, я впервые обратился к нему напрямую. Я боялся не того, что он как-то еще накажет или наорет. Даже не того что встанет и уйдет – он слишком ответственный для этого, кажется. А что я сейчас просто на фиг все разрушу. Из упрямства своего, с которым сам никак не могу вовремя справиться. Потому что понимал я прекрасно, про что он говорил, может, и не все, но понимал, и мне не хотелось про это думать. - Извините, - повторил я, почти не слыша сам себя. Напряжение в воздухе нарастало. Или мне так казалось?.. Куратор вздохнул. От этого звука стало легче, но совсем ненамного. - Клим, подними голову. Я подчинился, пытаясь заставить себя посмотреть ему в глаза. Не смог. Зато вцепился взглядом в его ладонь, поднятую и зависшую в воздухе, может, нарочно для того, чтобы я успел ее увидеть. И понять, что он сейчас сделает. Но мне было все равно, в смысле, я даже не испугался, хотя и понял. Меня душило звенящее напряжение и чувство, что времени совсем мало, его уже почти нет… От пощечины у меня голова мотнулась в сторону, кожу запоздало обожгло болью, и звон в ушах стих. Просто комната. Комм на столе, светящиеся элементы на потолке и стенах. Спокойный человек напротив, убирающий правую руку под стол. - Извиняю, - кивнул он, как будто ничего не было. - Подумай над тем, что я сказал, пожалуйста. - Хорошо, Юзеф Николаевич, - у меня чуть дрожали губы. Я сжимал пальцы до побелевших костяшек и не мог понять, что со мной творится. Он улыбнулся, и я впервые понял, что у него что-то не так с лицом. Кажется, была повреждена часть мышц, и не зажила до конца, поэтому любое выражение лица требует дополнительных усилий, но все равно выглядит живым и не натянутым. Наоборот, как будто в него вкладывается больший импульс, как-то так. Левая щека слегка ныла. - Так вот, Корбут. Возвращаясь к твоей работе. Просмотри еще раз задания, которые ты не выполнил, и скажи, какие из них тебе действительно непонятны. Я моргнул. Треклятая самостоятельная напрочь вылетела из головы. Пробежал глазами экран и выделил четыре номера. Не то чтобы они были совсем непонятны, но… - А теперь еще раз, - куратор иронично поднял брови. - Но в этот раз не ленись думать. За эту попытку добавлю еще пять ударов. Я дернулся. После предыдущего разговора и пощечины я успел удачно забыть, что меня ждет еще и порка за халтурную контрольную. А теперь еще и за двойную халтуру. И сам же нарвался. После повторного, более тщательного изучения непонятными остались только полтора задания. Юзеф Николаевич удовлетворенно кивнул, пододвинул к себе комм, открыл поиск и быстро нашел нужную ему страницу учебника. Не нашего, другого какого-то. - Смотри, здесь описан немного другой вариант уже знакомой тебе теоремы. Мне он кажется более толковым, по крайней мере, в приложении к этой конкретной задаче. Обрати внимание, что… Блин, а я умудрился забыть, что Едовин, вообще-то, тоже учитель. А не просто сферический куратор в вакууме. И если он разбирается во многих предметах, то это будет круто, потому что к нему прийти с вопросами мне будет явно проще, чем к своим «рядовым» учителям… Я поймал тяжелый взгляд куратора и спешно сконцентрировался на задаче. Тем более что с новым объяснением она и впрямь начала казаться понятнее. Куратор потребовал, чтобы я попробовал решить ее прямо сейчас, и у меня, против ожиданий, получилось. Про вторую я начал устно думать вслух, и Юзеф Николаевич почти сразу кивнул: - Именно, направление правильное. Дальше разберешься сам. Работу перепишешь завтра. Но эту задачу реши, не отлынивай, - дождался моего подтверждения и продолжил. - Сними толстовку и ложись. Я лег, оставшись в футболке и спортивных штанах. Зажмурился и вжался лбом в сложенные руки в ожидании первого удара. Из всех физкультурных нормативов мне нравился только один – прыжки в длину с места. Почему-то они мне удаются всегда, а остальное – когда как. Я приземляюсь, взбивая облако мелкого противного песка и с удовлетворением вижу отметку – даже дальше, чем в прошлом полугодии. И тем острее даже не страх, а обида, когда «песочница» начинает почти беззвучно проваливаться куда-то вниз. Эти два чувства вспыхивают так ярко, что я непонятно каким образом изворачиваюсь и вцепляюсь пальцами в рейку с цифрами-отметками. Глупо и бессмысленно, раз все вокруг ходит ходуном, как омлет на сковороде, но я упрямо держусь и даже пытаюсь перебраться ближе к началу шкалы, почему-то совершенно точно зная, что там смогу удержаться за что-то, за кого-то… Официального объявления «новой эпохи» - появления кураторов – не было, но все и так все знали и не скрывали этого. Я про учителей. На уроках начала часто звучать фраза «я сообщу вашему куратору» в разных вариациях. Не только про меня, про всех вообще. Причем про кого-то сообщали плохое, про кого-то – хорошее. Например, про Агнету обещали передать куратору именно про достижения. И я, хоть и был занят в основном собственными переживаниями, все-таки заметил, что ей это все явно пошло на пользу. Не про оценки, тут она и так была в числе первых, а вот как-то держаться стала иначе. Ни личность кураторов, ни их методы воздействия не обсуждали. То есть, вообще не обсуждали. Ни с учителями, ни между собой. Даже когда точно знали, что куратор общий (не мой случай, но я видел, как ведут себя одноклассники). Как будто-то речь идет о чем-то предельно личном. Собственно, так оно и было, кажется. В первые дни я присматривался, не дернется ли кто, садясь или прислоняясь спиной, не одернет ли одежду каким-нибудь подозрительным жестом, не… В общем, пытался по-тихому выяснить, не применяют ли физические наказания к кому-то еще. Но то ли они хорошо шифровались, то ли я невнимательный, то ли и впрямь такой один. Вроде, я тоже хорошо шифровался, потому что косо на меня никто не смотрел. Даже почти обидно. Тем более что оценки действительно стали лучше в разы, да и вообще подготовка к урокам. С другой стороны, у всех стали. У кого-то меньше, у кого-то больше, и не у всех сразу. У меня вот, я говорил уже, сначала – в первые пару дней, рывком, почти что на голом адреналине. Потом – ближе к концу второй недели, уже стабильнее. Количество перешло в качество и все такое… Куратор тогда приходил почти каждый вечер. И почти каждый вечер же порол меня. Как только руку не перетрудил?! А я лез на стенку. По двум поводам. Первый – что после нескольких раз подряд все-таки проступили синяки, и мне было больно и сидеть, и лежать, и двигаться, и вообще все. Не нестерпимо, но следы постоянно напоминали о себе. И понимание того, что Едовина это не заставит сделать мне поблажку, ничего приятного не добавляло. (К слову, действительно не заставило, хотя в следующий раз удары приходились не по синякам, так что про «живого места не осталось» не скажешь). А второй – моя собственная непонятная реакция не это все. Начать с того, что я не хотел, чтобы он делал мне поблажки. Тот случай с пощечиной я прокручивал в голове бесконечное количество раз, и о том, что он мог тогда и не пороть меня, что мне и так хватило острых ощущений, тоже думал. И не мог (хотя и хотелось) не признать, что, дай он тогда поблажку, я бы ее запомнил. И наверняка использовал бы потом такой вариант «побега». Не избежать наказания полностью, так хоть попытаться, вывернуться, прогнуть куратора хоть в чем-то. Прикидываться истериком я бы не стал, я вообще ненавижу прикидываться хуже, чем я есть, даже и во вред себе, как это ни глупо звучит. А вот всерьез накрутить себя, пожалуй, что смог бы. Ну, окей, он забил мне «крысиный лаз» раньше, чем я подумал, что туда можно пролезть, и это вызывает уважение. Что хоть один взрослый переиграл меня не тупым давлением силы и власти, а интеллектом. Но все остальное… Да и все равно не сходится. Он же меня бьет. Применяет насилие, если официально. И принуждает делать то, что хочет. Это же и есть сила и власть в чистом виде, нет? Выходит, что нет… Почему-то. Наверно, потому что он ни разу ни слова не сказал мне о том, чтобы я не говорил никому, как происходит… механика его кураторства. Или чтобы не говорил кому-то конкретному. Он ни разу ничем мне не угрожал. Я специально лазал по сети и искал материалы о насилии, особенно над детьми, и всегда там было одно и то же: «Если ты кому-нибудь расскажешь, я…» - и далее шли варианты от «расскажу всем про тебя (какую-то гадость)» до «убью тебя и твоих близких». И еще: «Тебе все равно никто не поверит». И я до жути хорошо понимал, как это работает и как чувствуется на себе. Ко мне когда-то начал докапываться пацан на два года старше. Караулил у школы, бил, отбирал деньги. И тоже говорил, что мне не поверят. Он нормально учился и был из хорошей семьи, а я – всю дорогу проблемный… И я верил. Никому ничего не рассказывал. Хорошо, что этот уродец в моей школе пробыл недолго. Только вот тогда я жил в небольшом поселении, где почти все взрослые были заняты чем угодно, кроме пристального внимания к детям. По крайней мере, вокруг меня было так. И никому в голову не пришло спрашивать, откуда у меня синяки. Мало ли, упал. Не жалуется же. А если жалуешься – создаешь дополнительные проблемы взрослым, и рискуешь, что тебя же во всем и обвинят… А тут за каждым учеником следила куча народу. Учителя, психологи, социальные работники, медики и черт знает кто еще. Следили даже не очень навязчиво, наблюдали скорее. Раз в три недели прогоняли через медсканер и быстрые тесты типа того же Люшера. Если бы у меня резко ухудшилось психическое состояние, это бы заметили. Если бы повреждения от порки были более серьезными и вредили здоровью, это бы заметили. Блин, да стоило мне захотеть, все вскрылось бы даже без прямых жалоб – например, чуть приоткрыть спину на физподготовке, хватило бы. А я же спокойно мог и пойти, и пожаловаться. Хоть врачу, хоть директору. Хотя они как раз должны быть в курсе, по идее… не знаю. Мог бы написать сразу в Организацию охраны детства, или как там ее. Все нужные контакты у меня были в свободном доступе. Вместо этого я слушал очередную лекцию на тему «Корбут, ты не дорабатываешь и не стараешься», выдавливал из себя ответы на вопросы о том, что мне помешало в этот раз и почему я не удержался в рамках вежливого общения, а потом ложился на гимнастический мат вниз лицом. Не сказать, чтобы я предавался таким размышлениям все время. Учебы и самой по себе было выше головы. А вот в свободное время я, в основном, эту самую голову загружал вопросами про то, что происходит между мной и куратором. Не то чтобы нарочно… оно само так получалось. И все равно это нелогично! То есть, понятно, что не шел и не жаловался, никак не прерывал эту ситуацию, потому что она меня устраивала. Но как, почему?! Я не боялся, что, если все остановлю, то мне кто-то сделает что-то плохое. То есть нет, боялся, но… Боялся, что мне будет хуже, если это прекратится. Мне не нравится боль. И не так уж хорошо я ее переношу. Вроде и вижу потом, что особых следов не осталось, значит, не такие и сильные были удары. Я же видел фото и видео, даже и галапроекции, какие бывают последствия порки. Причем «игровой», добровольной. Мне такое и не снилось пока. Понимаю, что ничего серьезного – а все равно орать хочется и закрываться. Иногда я все-таки начинал дергаться и уворачиваться, и тогда куратор молча ждал, пока я лягу ровно. И я сжимал зубы и ложился. Понимал, что количество ударов не уменьшится, а растягивать «удовольствие»… Иногда я пробовал считать, иногда нет. В общем, мне не нравится боль. И порка мне не нравится. Больно, страшно, иногда унизительно. И чувствуешь себя каким-то совсем беспомощным. И не возбуждает уж конечно. Но… кажется, мне нравится сам факт. Что есть человек, который положит лицом вниз и высечет. И что я не буду сомневаться, что за дело. Но раз мне это нравится, я, по идее, должен стараться сделать так, чтобы пороли как можно чаще? Нарываться как-то? Специально допускать ошибки? А вместо этого я чем дальше, тем больше впахивал, чтобы куратору за очередной день не пришлось меня пороть. «Не пришлось»..? Получается, что так. Я же видел, он тоже не получает от такого ни малейшего удовольствия. И не возбуждается тоже. И не ищет повод наказать меня лишний раз, хотя я сам бы сходу нашел кучу возможностей придраться. Он как бы выполняет свою работу, и все. Мотивирует, так это называется? К слову, некоторые подробности «мотивации» иногда варьировались. По ситуации. Чаще всего – количество слоев одежды, как с той толстовкой, или поза. Например, один раз я забыл про одно из домашних заданий, а во время проверки зачем-то брякнул, что случайно удалил файл с ним. Учитель, под сдержанное ржание класса, взял у меня учебный комм и нашел этот файл, за полминуты. Ну, да, я его даже не удалил. Дурость предельная, ничего не скажешь. Я, конечно, стоял красный, как запрещающий сигнал, и даже злиться не мог. А потом краснел еще раз – уже перед Едовиным, который даже говорить почти ничего не стал, за что ему спасибо. Зато велел нагнуться и лечь животом на стол, и выпорол в такой вот… позиции. По заднице, в основном. Ну, хорошо еще, не через колено перегнул, а то я бы не удивился. Видимо, степень моей дурости в какие-то рамки еще укладывалась. Как-то раз Юзеф Николаевич зашел вечером, и я напрягся, судорожно вспоминая, где в очередной раз накосячил. Вроде же нигде. И последние две самостоятельных написал вроде прилично. Неужели он все-таки начинает придираться на ровном месте? Или я чего-то не заметил, не сфильтровал и вообще? - Добрый вечер, Клим, - он сделал вид, что не заметил моего настороженного взгляда. – Хотел отметить твою последнюю работу. Очень неплохо, очень. Особенно шестой номер. Красивое решение, мне понравилось. - С-спасибо, - выдавил я. - Если будет интересно, я могу прислать тебе кое-какие дополнительные материалы по этой теме. Я неуверенно кивнул. Он кивнул в ответ, улыбнулся, попрощался и вышел. А я еще минут двадцать переваривал этот… новый опыт. И специфическую манеру моего куратора хвалить и поощрять.