Куратор

Примерно через полтора месяца после появления в моей жизни куратора мне исполнилось шестнадцать. Честно говоря, о своем дне рождения я вспомнил только тогда, когда утром на личный комм пришло поздравление от почтовой службы. Больше нигде я дату рождения не указывал, по крайней мере, в открытом доступе, так что даже те немногие, у кого был мой контакт в социальных сетях, не знали. Я свой День рождения не то чтобы не люблю… Наверно, просто давно отвык считать его чем-то уж таким особенным. Как было лет до пяти-шести я не помню, а потом дед с бабкой пытались пару раз устроить какое-то празднование. Но и с праздничным столом выходило не слишком весело, и друзей своих у меня почти и не было, а общество подвыпивших друзей самих моих опекунов, кого вообще удавалось вызвать по столь незначительному поводу… В общем, они поняли, что смысла в таких сборищах нет ни для кого. И в последующие годы меня просто утром сдержанно поздравляли, бабушка целовала в щеку, дед пожимал руку и выдавал небольшую сумму «на сладкое» — и все расходились с чувством выполненного долга. Они все-таки были неплохие люди. Просто я им был не нужен. Сейчас деньги на сладкое я мог бы взять сам. Даже мог бы зайти в магазин в зале лицейского космопорта и это самое сладкое купить. Но почему-то не хотелось. Учебный комм тоже ожил, просигналил о двух сообщениях. В первом была вежливая просьба К. Корбуту зайти после занятий к завучу по организационной части (фамилия и имя, корпус, этаж, номер кабинета), во втором — поздравление от автобота с форума лицея и вопрос, хочу ли я уведомить других участников о такой несказанной радости, как мой ДР. Наверно, из вежливости надо бы сказать хотя бы Агнете. Но как-то это… тупо. «Привет, как дела, а у меня сегодня День рожденья»? И все равно же придется объяснять, что праздновать я никак не хочу. Или, того хуже, все-таки праздновать. С натужной улыбкой пить чай, жевать кажущийся безвкусным торт и трепаться ни о чем, пытаясь делать вид, что все замечательно и я очень рад?.. А если не сказать, может обидеться. С другой стороны, если и узнает, то не сразу, а объяснить про нелюбовь к этому празднику я и потом смогу. Я признал свое малодушие и уведомление отменил. К завучу я вечером зашел, и меня осчастливили, во-первых, заполнением кучи документов. Оказывается, с шестнадцати лет, с одной стороны, уменьшалось пособие, выплачиваемое государством, а с двадцати одного отменялось вовсе (ну, это понятно, еще спасибо, что не с восемнадцати). С другой, лицей назначал мне стипендию, практически перекрывающую разницу. С третьей, с момента совершеннолетия я получал доступ к наследству, оставшемуся и от родителей, и от опекунов. И вот что с ним делать я не представлял абсолютно. К счастью, оформление этих документов, вместе с моей первой взрослой идентификационной картой, занимало не меньше недели. Будет время подумать… хотя я пока понятия не имел, о чем, как и зачем. И надо ли. Во-вторых, мне в меру торжественно вручили подарок от лицея — складной гимнастический набор, включающий турник, кольца, шведскую стенку и автоматические крепления к ним. Мне почему-то сразу пришло в голову, для каких целей все это будет использоваться, и я с трудом сдержал неуместное фырканье. Зато радость получилась вполне достоверной. Ну, а что, действительно довольно толковый подарок, надо отдать должное администрации интерната. Коробки мне донес до комнаты парень в спецовке с все той же треугольной эмблемой на рукаве (я вначале опасался, что заставят носить форму, раз тут все так официально, но обошлось) и даже помог установить снаряды. Конструкция довольно-таки компактно прилегала к стене в сложенном состоянии. В разложенном оказывалась как раз над матом. Что, само собой, только усиливало мои… скажем так, предположения. Я поймал себя на мысли: «А что, это может быть интересно» и даже почти не удивился. Куратор зашел вечером. К тому времени я уже привык, что заходит он не только наказывать, но и хвалить, или даже просто обсудить какие-то учебные вопросы — например, что и как можно решить иначе, что почитать или посмотреть на тему и т. д. Иногда даже читал целые лекции. У меня сложилось впечатление, что он не вполне одобряет школьную программу по некоторым предметам и пытается в меру сил вносить изменения, хотя бы в моем случае. В общем, я был не против, он рассказывал интересно и, похоже, держал в голове какое-то невообразимое количество информации. А что не держал целиком, то помнил, где можно достать. Если бы все учителя были такими, я бы или учился с большим интересом, или к чертям свихнулся, пытаясь вместить в свой мозг все. В общем, я предполагал, что с последнего визита куратора еще ничего натворить не успел, и не нервничал. Ну, не особо нервничал, если совсем честно. Совсем спокойно к его появлению я относиться не мог. Все равно чуть ли вставал по стойке «смирно» и старался следить за своим языком, да и вообще за всем. Нет, он на тему «бытового» поведения не третировал, по сути. Я был почти уверен, что в тот, первый раз получил по морде не потому, что огрызнулся, а потому, что запаниковал слишком. Ну, способ привести в чувство проверенный веками, ничего не скажешь. А так — он даже за ругательства не отчитывал (но я и сам старался обходиться без них), хотя и морщился. Один раз только был случай, когда я, уже не помню почему, во время обсуждения решения очередной задачи перешел на совсем уж сокращения и междометия в стиле «ну тут это, а потом того через черту и потом втрое». Едовин скривился, как от кислого, и попросил говорить более внятно. Я попробовал выкрутиться, мол, «внятно» будет вдвое дольше — и получил подзатыльник. Так тоже вышло быстрее, угу. Это все к тому, что поводов бояться сказать или сделать лишнее вроде и не было, просто Юзеф Николаевич как-то сам по себе располагал к предельной собранности. Еще с первого разговора, в его кабинете. Что-то я все время отхожу от темы… Куратор поздравил меня с совершеннолетием, одобрительно посмотрел на гимнастический набор, потом на меня. Я не удержался и смущенно отвел глаза. — Клим, — неожиданно спросил он, — ты подтверждаешь правильность формата нашего взаимодействия в дальнейшем? — То есть?.. Он сделал выразительный жест, как будто похлопывал чем-то длинным по ладони. Я сглотнул. — Почему вы спрашиваете? — Я ведь просил не отвечать вопросом на вопрос, — мягко напомнил он. — Да, извините… — Потому что теперь ты взрослый даже по документам. Я обязан узнать, изменилось ли что-то для тебя в этом вопросе. «Да вы меня настолько старше, что разницы уже никакой!» — Подтверждаю, — голос почему-то охрип. — Хорошо, — он улыбнулся. Потом подошел ближе, поднял руку, запустил пальцы мне в волосы надо лбом, заставляя чуть запрокинуть лицо. Посмотрел в глаза и снова улыбнулся. Отпустил, потрепал по волосам и вышел из комнаты. А я стоял и с истерическим весельем думал о том, что совершеннолетие — это не только ценный мех, но и три-четыре килограмма новых впечатлений. Настолько, блин, новых, что я о них как-нибудь потом подумаю. Например, о том, что под его рукой мне хотелось встать на колени. Черт его знает, зачем. Буквально через пару дней у нас начались-таки новые, профильные предметы. Профильные в том плане, что, например, в расписании даже старшеклассников своей прежней школы я таких не помнил. И в тот раз я шел с такого вот нового урока, называвшегося «основы теории навигации». Как звучит-то, а? Нет, было очень интересно, я же не спорю. Куча математики, конечно, но зато четко видно, зачем она тут нужна. Ну и приятно же ощущать, что когда-то можешь стать настоящим навигатором и все такое прочее, а сейчас вот посмотреть, как оно выглядит. Хоть в основах. Просто нового материала, во всех смыслах нового, было столько, что в голове даже к началу следующего урока стоял обморочный гул. Следующим уроком была история освоения космоса. Несложный, в общем, а после «навигации» и вообще воспринимался как расслабление. Вдобавок и вела его та самая молодая и добрая учительница, фрау Мейер. Она никогда не то что не повышала голос (такого тут пока что еще ни один учитель себе не позволил), а, кажется, даже и не сердилась ни на кого. Только грустно вздыхала и пыталась разговаривать. И еще она никогда не жаловалась кураторам. То есть, сложилось все хуже некуда. В том смысле, что я смог расслабиться, и мой мозг вполне закономерно решил уйти в отпуск хотя бы на час, и обращаться к нему было абсолютно бессмысленно. Но фрау Мейер попыталась. — Клим! Клим, где вы витаете? — Не знаю, фрау Мейер, где-то витаю… — в голове гудело, хотелось шутить. — И что же увело вас так далеко от моего предмета? — она улыбнулась в ответ. — Думаю, что шанс продолжить материал по нему для следующих поколений! — нашелся я, под тихое хихиканье одноклассников. — А подробнее? — учительница озадаченно сдвинула брови. — Ну, смотрите. Мы изучаем основы теории навигации. И когда-нибудь будем летать к другим звездам и планетам, — я постарался вернуть на лицо серьезное выражение, не срываясь на хихиканье. — И обязательно будем совершать какие-нибудь великие открытия и достижения, чтобы вам было, о чем преподавать новым лицеистам. Смешки вокруг стали отчетливее. Я сначала даже почувствовал себя как-то увереннее. Все-таки обычно я оказываюсь в центре внимания при совсем других обстоятельствах и особого одобрения не получаю даже от одноклассников. А потом поймал взгляд фрау Мейер… и вместо расслабленного (хотя и туповатого) благодушия внутри начало закипать раздражение. Взгляд был напряженный, немного то ли напуганный, то ли растерянный. Она явно не знала, что со мной делать, как меня… успокоить? Вернуть в колею? Когда взрослые чувствуют такую неуверенность, в себе, они обычно стараются действовать силой. Использовать что-то очень мощное, чтобы наверняка. Вбить гвоздь по самую шляпку. А я чувствовал себя чем-то вроде медузы. Таким же безмозглым, медленным и практически безобидным. Кроме ядовитых щупалец, да. — История вам в любом случае пригодиться. Например, чтобы знать, какие открытия уже сделаны и не открывать их заново, — она пыталась шутить в ответ, но как-то натужно, и сама это прекрасно чувствовала. Зато мне шутить уже расхотелось. Мне хотелось, чтобы от меня отвязались, но я не мог просто остановиться. — Уж как-нибудь догадаюсь, не тупой. — Что вы, Клим, я и не думала… — Ну, да, вы же столько уже нас тут перевидели, будущих великих открывателей, да?! Самоуверенных придурков! — Я ни в коем случае не ставлю под сомнение ваше будущее и ваши способности… — учительница инстинктивно сделала шаг назад и прижала руки к груди, словно защищаясь. А я знал только одно: если я сейчас отступлю, это будет конец. Сейчас это я держу разговор, и если проиграю в нем — проиграю во всем. Сдам позиции, которые и так слишком шатки. И все те, кто сейчас слушают нас — с интересом, испугом, тревогой, азартом, — тоже запомнят этот мой проигрыш. Очередной проигрыш. Я не мог остановиться. — Уж конечно! Вы же не ставите под сомнение авторитет почтенного учебного заведения, да? Раз уж нас сюда взяли, значит, достойны! Вы гордитесь нашим лицеем, а? И каково это — год за годом видеть людей, которые пойдут куда-то дальше, будут заниматься настоящей работой, а вы так и останетесь тут, учить никому не нужному предмету? — Корбут… — А что, разве не так? Его и в нашем расписании поставили так, что ни у кого все равно мозга не хватит чем-то заниматься, потому что и не надо, лишь бы «окно» не ставить! Потому что чушь это все! Со стороны класса донеслось несколько приглушенных реплик, которые я не расслышал из-за шумящей в ушах крови. Зато расслышал тонкий окрик Агнеты: «Клим!» Я сжал зубы, резко выдохнул. Зло посмотрел перед собой. Фрау Мейер уже не пробовала отвечать или останавливать меня сама. Она пыталась сдержать слезы и едва заметно кусала губы — видимо, чтобы не дрожали. Слова застряли у меня в горле. Учительница сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, успокаивая голос, и тихо сказала: — Корбут, я вынуждена сообщить о случившемся вашему куратору. Кто-то из одноклассников тихо присвистнул. — Пожалуйста, — буркнул я. — Вы свободны. Я сдернул со стола сумку и вышел из класса. Остаток урока и перемену я отсиделся в комнате. С удовольствием остался бы там и до вечера, но впереди было еще два урока, спаренных, и прогулять их было нельзя. Так что я быстро прошел в конец класса, стараясь ни на кого не смотреть, и загородился коммом. На меня какое-то время пооглядывались, потом перестали. Выходил я таким же манером — быстро, чтобы никто не успел окликнуть, и сразу в комнату, не заходя в столовую. Пересекаться с кем-то не хотелось, да и есть тоже. Я понимал, что свалял дурака. И это еще мягко сказано. Зря наговорил всякого фрау Мейер. Ну не люблю я, когда со мной пытаются играть в слова и заставлять самому затихнуть! Вот что ей стоило после первых же моих реплик сказать что-то типа: «Все, Корбут, пошутили и хватит, возвращаемся к уроку»? И все прошло бы тихо и мирно! Нет, в какой-то мере понятно, что у нее… вызвало неуверенность. Я раньше никогда так себя не вел, это правда. Не вступал в художественные дискуссии. Ну и да, я бы не сдался в этой дискуссии просто потому, что она — учитель, а я — ученик. Мне этого никогда не было достаточно. Так зачем она пыталась?! Ладно бы еще по самому предмету, тут понятно, что она куда больше знает. А в такой вот болтологии — зачем? Только чтобы оставить за собой последнее слово? Конечно, все равно повел себя как придурок, чтобы не сказать грубее. И по-хорошему надо извиниться хотя бы. Только подожду, пока успокоюсь окончательно, не сразу же идти, тем более, что она обещала рассказать куратору, выглядело бы, как попытка подлизаться… О господи. Она же действительно расскажет куратору. Что он со мной сделает?.. У меня мгновенно пересохло во рту, а руки стали ледяными. Я понял, что сидеть на одном месте не могу, и нервно заходил по комнате. Потом поднял с пола брошенную одежду и запихнул в шкаф, и вообще попытался навести порядок, больше чтобы успокоиться, чем привести комнату в приличный вид. Вряд ли бардак усугубит положение. Куда уж… Да ладно, что он мне такого сделает? «А что бы ты сделал, если бы у тебя был, скажем, подопечный, и он что-то такое вытворил?» — спросил паскудный внутренний голос. А что я такое уж страшное сделал? «Хм, дай подумать. Подробно рассказал учительнице, что ни в грош не ставишь ни ее лично, ни ее предмет, ни профессию в целом? Не говоря уж о том, что все это тогда, когда тупил на ее уроке. Так что ты сделал бы с тем, кто довел ее не только до жалоб, чего она никогда не делала, но и до слез?» Блин, это ни хрена не успокаивает! Я хотел даже пойти поотжиматься, чтобы выпустить лишнее напряжение, но подумал, что делать это логичнее всего на мате… и мне как-то поплохело. От безнадеги поискал в сети дыхательные упражнения. Попробовал, не помогло. От еще большей безнадеги взялся за задачи из домашнего задания — и вот это помогло. По крайней мере, к вечеру я уже не вздрагивал от каждого звука. — Добрый вечер, Клим, — раздалось из динамика. Голос куратора звучал спокойно, как всегда. Да и лицо тоже было обычным. Но я почему-то с порога понял: вот сейчас он злится. Может, выражение глаз, может, почти незаметно замедленные движения — а я же панически ловил каждую деталь, надеясь понять хоть что-то заранее, подготовиться, угадать безопасную линию поведения. Я в жизни не боялся чужой злости… хотя кому я вру? Боялся. Тем более злости тех, от кого не мог толком защититься. Но именно поэтому упирался и уходил в глухую оборону. А здесь мне было так страшно, что не хватало сил даже на ответную злость. Тем более что сам куратор эту злость ничем не проявлял. Задумчиво прошелся по комнате, зачем-то проверил блокировку двери фильтры на окнах. Все тем же ровным тоном бросил: — Я слушаю. Увиливать я не стал: — На уроке истории я поспорил с учительницей и наговорил ей гадостей. — Поспорил? — Ну, — я замялся. — До этого был новый урок, у меня голова занята была… другим… и я отвлекся. — Фрау Мейер указала тебе на это? — Да. Спросила, почему. Я начал отшучиваться, и… Пересказывать все это было тягостно. Как не пытался я смягчить ситуацию — еще и перед самим собой, — все равно с каждым сказанным словом она выглядела все непригляднее. Зато я все-таки начал снова закипать, это принесло чуть ли не облегчение. — И ты перевел шутку в высмеивание, — закончил куратор. — Странно, Корбут. Исходя из того, что я знаю о тебе, я сделал вывод, что ты не любитель публичного унижения кого-либо. За последнее время что-то изменилось? Я подавленно молчал. — Не слышу. — Не изменилось… Я не хотел… унижать ее. — А чего ты хотел? — Ничего! Чтобы меня оставили в покое! — почти выкрикнул я. — Да, я перегнул палку, и наговорил много лишнего, но, а что мне было делать, если она вцепилась в этот дурацкий разговор? Я же видел, что она не знала, что со мной делать, так почему было просто не прекратить?! — А ты мог его прекратить? Голос Едовина по-прежнему был спокойным, и еще ощутимо холодным. От этого мой собственный постыдно сорвался, к горлу подкатили злые слезы, и я впился ногтями в ладонь, чтобы сдержаться. — Не знаю, — хрипло буркнул я. — Подумай. Мне было так паскудно, что я даже честно подумал. — Мог, наверно… — Как? — Извиниться, — с отвращением выдавил я, — сказать, что буду внимательнее и сесть на место. — И почему же ты этого не сделал? — Потому что это значило бы проиграть! Он несколько секунд пристально смотрел на меня, и кто бы знал, как мне хотелось понять выражение, с которым смотрел. — Что для тебя значит «проиграть»? В этом контексте? — Показать слабость, — мне уже было безразлично, буду ли я жалеть потом о сказанном. Я даже не был уверен, что у меня будет это «потом». — Отступить, потерять свои позиции. — Перед кем? — Перед взрослыми, — буркнул я, уже понимая, как глупо это звучит. — Взрослыми… — протянул Юзеф Николаевич. — А ты — какой? И тут я завис. Сказать «ребенок» или «подросток»? Ну вот еще! Я себя давно считал вполне самостоятельной личностью, а сейчас вон вообще совершеннолетний уже, хотя и «первой ступени». Но… черт, что же ответить? И ему, и… себе? Кажется, Едовин понял, что у меня сейчас череп треснет от такого тяжелого вопроса, поэтому спросил что полегче: — Чем тебе реально грозила ситуация «проигрыша» на том уроке? — Ничем… То есть, фрау Мейер вряд ли бы что-то сделала. Но… она бы знала, что я отступил… и остальные, кто там был… — Остальные — это твои одноклассники? — Да. — И чем это опасно?  — Ну, они видели бы, что я сдался, не стал спорить до конца. — И что из этого? Я молчал. — Кто из них, по-твоему, счел бы это, скажем так, позорным? — Я не знаю… Снова несколько секунд тишины, тяжелой и давящей. Тем более давящей, что на этот раз у меня действительно не было ответов. Я не знал, не мог назвать кого-то конкретного из класса, кто мог бы меня высмеять за отступление. Да, они хихикали во время первой части того разговора, но не похоже было, что его итог вызвал у кого-то из них одобрение. Хотя я же выиграл его, разве нет? Только какой-то мерзкий вкус у этого «выигрыша». — И ради этого ты вывалял в грязи женщину, которая, по твоим же словам, даже не стала бы применять к тебе санкции, — медленно проговорил куратор. — Сейчас ты готов повторить то, что сказал ей? — Нет… — Потому что сказанное при мне не останется без последствий? — Нет! Просто… Я правда зря это наговорил, я… сожалею об этом… и не хотел бы повторять… Я умоляюще вскинул глаза — и снова наткнулся на взгляд куратора. Очень, очень спокойный, как лед, и такой же холодный. Властный и цепкий, не вырвешься. — Раздевайся. — Что?.. — я подумал, что ослышался. — Раздевайся. Полностью. — З-зачем?.. — Раздевайся, я сказал. Ты унизил фрау Мейер. Причинил ей боль. Теперь ты должен почувствовать боль и унижение такой же силы. Хотя и не перед всем классом. По крайней мере, сейчас. «Нет, он не посмел бы!.. При всех!..» «Ты так уверен?» Я медленно потянул вверх толстовку, чувствуя, как холодеют губы. Кое-как свернул — для того, чтобы аккуратно свернуть, слишком плохо слушались пальцы, а потянуть время хотелось — и положил на край стола. Так же снял футболку и вскинул глаза на куратора, надеясь увидеть в них… Что? Да что угодно! Злость, предвкушение, сексуальный интерес, презрение, удовольствие… Что угодно, что позволит вернуть эту безумную ситуацию в какие-нибудь привычные рамки. Что угодно, что позволит мне не подчиниться. Едовин смотрел куда-то в сторону, как будто ему неприятно было видеть мое перекошенное от страха лицо. «Лучше бы он все-таки злился». Я быстро опустил глаза и рискнул поднять их только после того, как перешагнул спущенные джинсы и нерешительно положил пальцы на резинку трусов. Я надеялся, что куратор хоть тут меня остановит, но этого так и не случилось. Я стоял посреди своей комнаты голый и почему-то не мог даже закрыться ладонями. Правда, Юзеф Николаевич так и не посмотрел на меня, кроме как мельком, убеждаясь, что я выполнил приказ. Без малейших признаков смущения — просто не считал нужным любоваться сомнительными достоинствами подопечного. Едовин так же молча поднял тубус, снял с него крышку, и я впервые увидел инструмент, которым меня пороли. Это был стек, если я правильно запомнил название под галапроекциями, виденными в сети. Длинный и тонкий, оплетенный черной кожей, и с кожаным же лоскутом на конце. Наверно, если бы я его увидел в первый раз, то в обморок бы грохнулся от страха. Я и сейчас-то был недалек от этого. Не могу объяснить, почему этот предмет выглядел таким пугающим, но я смотрел на него, как на ядовитую змею, не в силах поверить, что ЭТО ко мне уже прикасалось раньше. Я в панике вскинул глаза на лицо куратора, и тот ответил на взгляд. Никогда я не разбирался толком в чужом настроении, но сейчас был почти уверен, что он уже окончательно справился с собой. Сумел погасить ту злость, с которой пришел в мою комнату. Даже холод отступил. Спокойствие, усталое ровно настолько, чтобы не перейти в обреченность. Или это уже обо мне самом? Потому что мне было так страшно, что не хватало сил чувствовать весь этот страх. — Ложись. Я подчинился почти с радостью — это было привычное действие, оно успокаивало. Хотя я и дернулся от внезапного прикосновения холодного дерматина мата к голой коже, тут же покрывшейся мурашками. — Приготовься. Он редко предупреждал так, только тогда, когда мне особенно сильно влетало. Я сжал зубы и напряг мышцы, так было легче терпеть, это я уже понял. Не помогло. Голую кожу ягодиц стек обжег, как электротоком, и я взвыл, рефлекторно отдергиваясь. Куратор дал мне время освоится и вернуться в прежнее положение. Через пару судорожных вдохов, когда отхлынула волна боли, я понял, что удар был не такой и сильный, но раньше одежда гасила беспощадную остроту. — Аауу!.. Все равно ко второму удару я оказался не готов. Да и к последующим… так себе. Их сила нарастала постепенно, иначе я точно не выдержал бы. Иногда мне казалось, что узкая часть стека рассекает мышцы, «хлопок» на конце был не таким жестоким. Я не мог заставить себя лежать смирно, то и дело пытаясь перевернуться на бок и сжаться, как раненая белка. Едовин не торопил, не командовал вернуться в прежнее положение — и я раз за разом заставлял себя сделать это сам. Не знаю, высчитывал ли он нужное количество ударов, или просто доводил меня до какого-то определенного порога. Меня трясло, я зажимал себе ладонями рот, чтобы не орать, и по пальцам текли слезы. Стек со свистом прочертил очередную полосу вдоль спины, от плеча к пояснице, я придушенно вскрикнул откатился на бок, скорчился, подтянув колени к груди. Но вместо молчаливого ожидания или редкого похлопывания стека по штанине куратора услышал, как щелкает застежка тубуса. Все. Наказание окончено. Я отнял руки ото рта. Ресницы слиплись от слез, да и сил не хватало открыть глаза. Я только слышал сквозь свое хриплое со всхлипами дыхание, как Едовин прошелся по комнате в одну сторону, потом обратно, подошел ко мне. Я почувствовал прикосновение к коже, и сначала дернулся, с трудом сдержав совсем уж жалкий скулеж, а потом сообразил, что это одеяло с моей кровати. Юзеф Николаевич аккуратно завернул меня в него, так и не прикоснувшись напрямую к коже, и поднял с пола. Я вяло дернулся, изображая готовность встать самому, но куратор на меня шикнул, и я обмяк. «А казался таким… ну, не то чтобы слабым, но сухим, что ли. В общем, не культурист. А меня поднял, хоть и не без труда, но и без особых проблем». Едовин аккуратно уложил меня животом на кровать, поправил одеяло. Вышел из комнаты, почти сразу вернулся — я почувствовал запах чая. Видимо, ходил в коридор, там на площадке встроенный в стену кулер с возможностью подогрева и шкафчик со всякой растворимой, умеренно вредной ерундой. Тихий стук чашки о столешницу, проминающийся матрас — куратор сел рядом со мной на кровати. Взял меня за руку. Не знаю, что со мной случилось, но я судорожно сжал его пальцы. Дыхание участилось, глаза опять защипало, и я плотнее сжал веки, пытаясь прекратить это безобразие. Хорошо, что я отвернул голову к стене, и куратор не видит моего лица. Когда я смог выровнять дыхание и разжать пальцы, он забрал руку. Поднялся: — Если что — звони. Рядом с моей подушкой лег какой-то предмет, видимо, комм. — Доброй ночи, Клим. — Доброй ночи, господин куратор, — хрипло откликнулся я. Мне показалось, что он улыбнулся, хотя видеть этого я не мог. Когда он вышел, я еще какое-то время полежал, не шевелясь, потом попробовал осторожно подняться. Заодно проверить, я еще одним куском или не совсем. — Аууу мать-мать-мать! Нет, все оказалось далеко не так страшно, как я опасался. Кровоподтеки, конечно, вполне кошмарные, и припухшие полосы от плеч до колен, но даже ссадины ни одной нет. С хрена ли так больно тогда?! На прикроватном столике обнаружился не только горячий сладкий чай, но и флакон с мазью. — Какая, с-сука, трогательная забота! Прозвучало неубедительно, даже для меня самого. Куратор был совсем не обязан это делать, в конце концов, такое же лекарство почти наверняка обнаружилась бы в моей личной аптечке, которая прилагалась к мебели в комнате. А вот поди ж ты, принес, поставил на видное место. Пользуйся, Клим, лечись на здоровье. «А может, завтра уже?..» Малодушный порыв пришлось задавить. Завтра мне будет еще хуже, скорее всего, особенно утром. А так есть шанс отделаться если и не легким испугом, то, по крайней мере, обычным уровнем… последствий. Я эту мазь знаю, еще по родной планете, и правда хорошо заживляет. Так что я шипел, матерился, скулил, но обработал все следы, до каких достал. Гибкости мне, конечно, знатно не хватает, но попросить особо некого. Разве что куратора. Я даже сел от такой мысли (правда, сразу же взвыл и вскочил обратно). Наверное, он даже ничего спрашивать и говорить бы не стал на такую просьбу, молча помог бы. Сам же сказал, чтобы я звонил, если что. Но мне почему-то не хотелось. Не потому, что я боялся показать ему свою слабость — после того, в каком состоянии он меня сегодня видел… И того, что он ко мне прикоснется, я тоже не боялся. Непрозрачный намек с одеялом я понял — никаких контактов без необходимости, по крайней мере, с его стороны. «Тогда почему нет?» «Потому что… У каждого действия есть последствия. Эти последствия я должен разгребать сам». Например, дверь в комнату закрыть. На всякий случай. И одежду с пола подобрать. А то мало того, что бардак, так сам же завтра через эту кучу перецеплюсь с утра. Впрочем, с утра мне и без того хватило интересных ощущений. Например, от попыток одеться. И потом чувствовать каждое скольжение ткани по коже и каждую чертову складку этой самой ткани. Нет, синяки от мази посветлели, и припухлость прошла, но насчет «обычного уровня» я явно погорячился. Приходилось очень следить за собой, чтобы не дергаться, не шипеть и вообще не подавать виду, особенно когда садился и вставал. Да и на следующий день тоже. И спал еще на животе, на всякий случай. Собственно, как раз на следующий день был опять урок фрау Мейер. Как ни трусливо, но я ждал, что мне напишет куратор, или еще как-то напомнит, чтобы я извинился. Мол, это не я, это он сказал… Но никто мне не собирался облегчать жизнь. Даже сама фрау Мейер вела себя, как обычно. Нет, я прекрасно понимал и сам, что извиниться надо. потому что так правильно. И не по каким-то дурацким нормам, а для меня самого — правильно. Что поступил я как полный мудак, а если не извинюсь, то как бы сам для себя решу, что считаю, что все было правильно. Что я могу и дальше быть человеком, для которого правильно — это именно так. А я не хотел таким быть. Понимаю, что сумбур и дичь, но сказать более внятно у меня не получалось. — Фрау Мейер! До начала урока оставалась примерно минута, и на меня недоуменно обернулась не только преподавательница, но и почти все одноклассники. «А может, после уроков?.. Ну чего сейчас заводиться?..» «Хрен тебе. Тогда ты говорил при всех, и извиняться будешь при всех. Действия и последствия». — Да, Клим? — Извините меня пожалуйста, фрау Мейер, — я старался говорить четко и достаточно громко. — Я сожалею о том, что наговорил вам. Я так не думаю, на самом деле, и не должен был так себя вести. Простите меня. Я постарался как можно незаметнее выдохнуть. Все-таки смог это все вытолкнуть через себя. Да, я и правда так думал, но говорить вслух… ненавижу. — Извинения приняты, Клим, — фрау Мейер неторопливо кивнула, слегка улыбнулась мне, обозначая, видимо, восстановление мира. — Спасибо… — выдавил я. Умные слова почему-то закончились. Она снова кивнула и махнула рукой в сторону моего места.