Поздно

Итачи вздрогнул тогда, когда во сне что-то шлепнуло его по лицу. Он резко открыл глаза, упираясь взглядом в складки белого одеяла. Сначала Итачи не мог понять, что случилось, но он еще раз поморгал отяжелевшими веками и наконец совсем проснулся. Комнату заливало яркое утреннее солнце, говорящее о том, что будильник был давно проспан: его завели на семь утра, но, судя по всему, сейчас было около девяти. От вчерашнего дождя не осталось и следа, только лужи на асфальте, в которых отражалось яркое, кристально-чистое осеннее небо. Город уже давно проснулся: шумели машины, иногда снизу доносились голоса прохожих и лай собак. Итачи все еще не мог понять, что его разбудило. Он минуту вслушивался в приглушенные звуки города и тишину собственной комнаты, а потом снова ощутил тяжесть на своем лице, вытащил руку из-под одеяла и протянул ее к своей голове. Ладонь коснулась чужой горячей ладони. Итачи рывком поднялся и тут же болезненно прищурился: прямо ему в глаза било утреннее солнце. На постели рядом по-прежнему крепким сном спал Саске. Он лежал на спине, накрытый одеялом до груди. Его сонное, спокойное дыхание стало почти неслышным, растворившись в звуках города, а поза была расслабленной и уязвимой. Итачи в ступоре смотрел на Саске, не смея шевельнуться, не веря своим глазам. Он не мог понять, как он очутился с ним: ведь он лег на диване, на диване, который он устраивал вчера вечером. Точно. Это было так. Итачи нахмурился. Только почему на диване? Он оглянулся и наконец-то понял, что они не в поместье, а в квартире в городе, и внезапно вспомнил о вчерашнем дожде, о велосипедах, о Голосе и о бессоннице. Итачи глубоко вздохнул, потирая шею. Как он мог забыть. Саске снова пошевелился, мягко, как будто устраивался удобнее. Видимо, во сне он случайно задел рукой Итачи, от чего тот и проснулся. А теперь встал, продолжая ощущать тяжесть недавнего пробуждения, свернул плед, под которым спал, и положил его ровно на то место, откуда его взял: ничто не должно вызвать хотя бы малейшего подозрения о том, что Итачи был здесь, пока Саске спал. Уже умываясь холодной водой и переодеваясь в ванной, Итачи с ужасом думал о том, что было бы, если бы Саске проснулся раньше него. Он искренне не помнил, как заснул вчера, потому что у него не получалось заснуть много часов. Он просто лежал и слушал, как дышит Саске, смотрел на его темные волосы и успокаивался от одного нахождения этого человека рядом с собой. Это его усыпило. Господи. Это было слишком. Итачи смотрел на себя в зеркало и понимал, что он зашел слишком далеко, хотя в том, что он сделал, даже в шутку не было никакого плохого помысла. В зеркале эту мысль разделял с ним бледный мужчина с растрепанными волосами и заспанным, уставшим лицом: сон был крепким, но он ничуть не помог отдохнуть, наоборот, голова из-за него стала тяжелой, мутной, и эту вязкую топь недосыпания в ней невозможно было рассеять. Когда Итачи наконец вышел из ванной, он снова замер на пороге гостиной: на его диване сидел Саске. Он был еще сонным, видимо, только что встал с постели. Его волосы были растрепаны, взлохмачены, на щеке розовел след от подушки. Саске потирал веки и лоб и когда услышал шаги Итачи, то быстро поморгал еще опухшими глазами и поднял голову. Его лицо было расслабленным, и даже его черты как будто бы смягчились. Он был в хорошем настроении, в абсурдно замечательном, Итачи сразу понял это, едва взглянул в его неожиданно приветливые глаза. — Доброе утро, — поздоровался он, присаживаясь рядом. Саске вяло кивнул головой. — Доброе утро, — ответил он. В это утро Саске, сидевший в шерстяных штанах и пуловере, выглядел особенно по-домашнему, тепло, уютно, расслабленно, и от его холодного выражения лица не осталось и следа. — Как спалось? — поинтересовался Итачи. Он вдруг осознал, что простынь на диване под ними ледяная, как и подушка, и одеяло, и то, что Саске не ощутил этого, было невероятным чудом. — Хорошо. А тебе? — Тоже, — солгал Итачи. Они замолчали, но молчание это было уютным и необходимым: каждый из них окончательно просыпался в нем. Саске снова взъерошил свои спутанные волосы, пытаясь уложить их. Итачи смотрел на него, не в силах оторвать взгляда: он и сам не понимал, что с ним. Но это нечто было сильнее него, и сильнее Саске, и сильнее их призраков. Внезапно Итачи нахмурился, силясь что-то разглядеть, и даже подвинулся ближе. Саске с любопытством взглянул на него. — В чем дело? — Что это? — кивнул Итачи на нечто, что висело на шее у Саске, выскочив из-под пуловера. Саске в непонимании опустил голову вниз, тщательно осматривая себя, а когда увидел, на что ему показывали, усмехнулся, взяв в руки цепочку и подвеску на ней. Она блестела в его горячих ото сна пальцах. — Ты про это? — уточнил Саске и, когда получил утвердительный ответ, просто пожал плечами. — Мне его подарила мама. Очень давно, я еще был ребенком и учился в школе. Я не очень люблю такие вещи, меня раздражают безделушки. Но эта напоминала мне о моих родителях. Не знаю, — Саске отпустил подвеску и взглянул на застывшего Итачи, — почему я еще до сих пор ношу ее. Итачи насилу улыбнулся в ответ. Что-то медленно крутилось у него в груди, что-то тяжелое и сладостно-тоскливое, от чего ему самому хотелось взять в руки эту подвеску и сжать ее, но он только продолжал смотреть на нее, на то, что он когда-то купил на дешевой ярмарке для Саске и что тот все это время носил. — Она красивая, — сказал Итачи. Голос у него вышел хриплым. — Я ее никогда раньше не видел у тебя. — Я ношу ее всегда под одеждой, — пояснил Саске, продолжая с любопытством смотреть на Итачи, не понимая, что тот нашел в этой безделушке. А потом и вовсе небрежно убрал ее под одежду. — Мне не нравится, когда люди смотрят на нее. Это личное. — Прости, что увидел, — пошутил Итачи. Они опять замолчали, уже надолго. Когда Итачи решил, что, наверное, пора домой и Саске надоела вся эта затянувшаяся прогулка, он попытался подняться, чтобы сказать о том, что одежда высохла и можно ехать домой, как его остановили: — Ты не против позавтракать? — неожиданно спросил Саске. Он выглядел серьезным. Итачи знал, что у Саске не было привычки есть сразу после пробуждения, у него вообще почти всегда был плохой аппетит, он был привередлив к еде, к сокам, к чаям, к определенным сортам кофе, к алкоголю, ко всему съедобному и несъедобному, что можно было представить, но это предложение сейчас почему-то не удивило Итачи. Однако он только покачал головой. — Здесь ничего нет, даже молока или яиц. — Я знаю, — спокойно ответил Саске. — Я имел в виду, что мы можем позавтракать в кафе и потом поехать. У меня остались деньги. Если у тебя есть на это время, конечно, — добавил он. Саске смотрел прямо, настойчиво и даже испытующе. Он как будто не настаивал, но вдруг Итачи понял одну простую вещь: Саске не хотел ехать обратно, он хотел потянуть время и остаться еще немного наедине с Итачи, разделить с ним еду, и ему важно это, важнее, чем он сам понимает и чем кажется на первый взгляд со стороны. Саске это нужно так же, как нужно и Итачи: побыть еще немного вместе, рядом, вдали от поместья, от родителей и других посторонних. Им не надо говорить об этом вслух, не надо как-то показывать это, что-то иное внутри каждого без слов и без ведома самих хозяев рассказало об этом друг другу. — Конечно, — ответил Итачи. — Я буду очень рад. Они оба будут очень рады. *** Через два дня позвонил Сай. За последние недели Саске абсолютно забыл о существовании этого человека и, когда услышал его голос в трубке, застыл посреди комнаты. Сай говорил, что переезд в столицу — это дело недели. Саске выслушал его молча, поблагодарил за помощь и звонок и сбросил вызов. Скоро он покинет это место. Только вот все зашло слишком далеко. До этого момента Саске не хотел думать об этом, хотя постоянно пытался сказать себе, что надо помнить о том, где он и почему. Но нечто неподвластное ему постоянно заставляло его забывать обо всем. Саске знал, что как бы ни хотелось, но ему нельзя сближаться с Итачи, с человеком, которого он случайно встретил на своем пути и с которым он так же случайно разойдется по разным дорогам — это так и никак иначе. Но он преступил эту черту, преступил себя, хотя и пытался постоянно остановиться, и теперь Саске не мог не признать, что ему тяжело было думать о расставании с Итачи: они привыкли друг к другу, они неплохо проводили время друг с другом, они нашли общий язык, они подружились, да, к чему лукавить. Что за этим стояло — вот в этом Саске старался даже не начинать копаться. Это было то, что раздражало и пугало его больше всего. Это было чем-то неотвратимым и странным, это было чувством большим, чем можно было себе представить на первый взгляд. Это было то самое нечто, признание и понимание которого переворачивает жизнь любого человека, и Саске всеми силами пытался не думать об этом, потому что это делало его слабым, поднимало внутри него бурю злости на самого себя и на мир. Он заставил бы себя закрыть глаза на это необъяснимое чувство ценой чего угодно, только бы спастись от него, только бы сохранить гордость и самообладание, чтобы продолжить дальше жить так, как и прежде, но внезапно он понял, что Итачи тоже зашел слишком далеко. Саске признавался наедине с собой, что слишком увлекся тем, что ему понравился Итачи — это был первый человек, который ему действительно понравился до мозга костей: он безрассудно, но намеренно шел на поводу у своих эмоций и чувств, которые как никогда прежде кипели в нем день и ночь, и совсем не замечал того, что происходит вокруг, что происходит с человеком, который ему глубоко небезразличен. Но после звонка Сая, когда он понял, что скоро все, что происходит в поместье, будет всего лишь приятным — Господь, если бы только приятным — воспоминанием, Саске заметил в Итачи то, что не замечал прежде. Итачи был все тот же: все то же спокойное лицо, все тот же отстраненный взгляд, он все так же курил в одиночестве, так же страдал от бессонницы, так же занимался своими делами, так же молча слушал, так же говорил и улыбался. Но Саске пригляделся получше, отстранился от самого себя и увидел в глазах Итачи что-то, что то ли видел раньше у кого-то, то ли слышал о чем-то подобном. Читал? Подслушал чужой разговор у женского туалета в школе? Или в супермаркете недалеко от университета? Там, где постоянно играла та самая тупая песня из восьмидесятых, которую Саске ненавидел? Но нет, нет. Он видел то, что не видел ни у кого. Он видел то, что ощущал в себе — тот тоскливый и сладкий звук когтей, который скребся у него внутри рядом с Итачи. В груди Итачи тот же звук когтей. Саске не мог признаться самому себе в том, что это, не мог дать название этому звуку: это почти как слово, которое нельзя произносить в детской игре, иначе проиграешь. Саске нельзя было произносить запретное слово не потому, что он не хотел, а потому, что не верил: ни себе, ни Итачи. Он пришел сюда победить в играх, отобрать очки у призраков, а не остаться проигравшим самому себе в который раз. Саске не мог приписать Итачи то, что ощущал сам, потому что если все так, то ни у кого из них обратного пути нет и никто из них не отрезвит другого.       Наверное, он просто ошибся из-за собственной неопытности в общении с другими людьми, все принял слишком близко к сердцу. Наверное, все, действительно, зашло слишком далеко, и он просто-напросто совсем запутался. Пора уезжать отсюда. Все рано или поздно заканчивается, закончится и это. Саске забыл об этом — и не мог себе этого простить: это главное условие всех детских игр. В тот день у него порвалась цепочка с подвеской. Саске снимал футболку и случайно дернул цепь. Итачи предложил купить новую, но Саске считал, что и старую можно починить. Они сидели на диване: Итачи просто молчал и ничего не делал, а Саске пытался починить цепочку. Звенья были слишком маленькие и тонкие, и у него никак не получалось их разъединить, а тем более соединить: тут помогли бы длинные женские ногти. Из-за этого Саске раздражался, злился, но упорно пытался сделать то, что хотел. А Итачи смотрел на его мучения. — Не выйдет, — в который раз сказал он. — Еще как выйдет, — сквозь зубы выжал Саске: он зол, а когда он злился, все у него получалось особенно хорошо. Итачи давно понял, что продолжать уговоры бесполезно, потому что Саске никогда не останавливался, пока не понимал сам бесполезность своих действий. Итачи отвернулся и продолжил смотреть вперед, в стену. Он не понимал, что делает здесь, потому что у него были дела и много. Но ему хотелось посидеть здесь еще полчаса, еще чуть-чуть, пока Саске не починит свою цепочку, ведь он это сделает, потому что он невероятно зол. — Черт! — вдруг выругался Саске, и Итачи повернул к нему голову. — Черт! Подвеска, все это время висевшая на цепочке, соскочила с нее и упала вниз, на диван, затерявшись в подушках. Саске с раздражением отвернулся, чтобы ее найти, а Итачи со вздохом подвинулся ближе и нагнулся, взяв цепочку с чужих колен. — Давай я попробую, — в который раз миролюбиво предложил он, внимательно рассматривая порванные звенья. Понятно, почему у Саске ничего не получалось. Для такой тонкой работы в комнате было слишком темно, и Итачи напрасно щурился, пытаясь хоть что-то увидеть. Нужен был яркий свет лампы или солнца. Когда Итачи начал подниматься, чтобы под лампочкой рассмотреть цепочку лучше, Саске тоже резко повернулся, и они едва ли не столкнулись нос к носу. Саске в неожиданности замер и перестал дышать, с нарастающей внутренней дрожью как-то непонимающе и даже растерянно смотря в лицо Итачи, которое было на расстоянии нескольких сантиметров от его собственного. Итачи так же неподвижно смотрел в глаза напротив — он еще никогда не видел их так близко, даже тогда, когда Саске рисовал его рукой на холсте, и не мог оторвать от них взгляда. Он знал, что ему нужно просто выпрямиться, как ни в чем не бывало, и попытаться помочь с цепочкой, поднести ее к свету, к солнцу, к самой преисподние, — что угодно, но он не мог, он все смотрел и смотрел, пока вдруг губы Саске не дрогнули. «Он все знает», — вдруг догадался Итачи. Он все знает. Да, это правда, это все-таки случилось, и глаза Саске, изумленные и одновременно с тем ставшие холодными, подтверждали это. Итачи не знал, сколько бы они еще так просидели, но Саске отодвинулся первым. Он рывком встал с дивана и отошел к окну. Молчание, повисшее между ними, затянулось. Саске не знал, что ему хотелось в эту минуту. В нем кипело слишком много разных чувств и противоречий, он не мог ухватиться за что-то одно, но все, что он знал, это то, что пора все прекращать. Эта мысль буквально билась в нем как насекомое об стекло. Хватит. Они зашли слишком далеко. Особенно Итачи. — Саске… — начал было тот, как Саске покачал головой. — Послушай меня, — перебил он: его голос был громким, четким и как никогда ясным. Итачи замолчал. — Я не знаю, что ты себе там придумал, но хочу сказать тебе одну вещь: я рад, что мы познакомились, и рад, что общаемся. Не более того. Да, не более того. Они должны были еще раньше это понять. Итачи с удивлением посмотрел на Саске. Тот выглядел серьезно и уверенно, а особенно уверенными выглядели его холодные глаза: нет, их не так просто будет в чем-то убедить, они не поддадутся, они слишком упрямые, сильные, самоуверенные, даже когда в чем-то неправы. Саске был настроен идти до конца. Он был достаточно сильным, чтобы бороться со своими призраками, но слишком слаб, чтобы забыть о них. Саске будет бороться до конца, он не скоро признает то, что признал Итачи. Для него факт любви — одна огромная проблема и слабость, слово-которое-нельзя-произносить-и-в-которое-нельзя-верить, и пока он будет считать, что это чувство ниже его, что оно угрожает ему, он будет страдать все больше и больше. Итачи знал, на что идет, когда пришел в день приезда Саске в его комнату. Он знал, что ему нужно будет долго стараться, чтобы помочь этому чужому мальчику. Он бы никогда сам не поднял эту тему, но раз так получилось, то нужно помочь Саске принять себя и свои чувства. Любой ценой. Хотя бы даже потому, что от этого страдает и сам Итачи. — Я придумал? — переспросил он, понимая, что ему ужасно хочется улыбнуться, но нельзя. Саске этого сейчас не простит. Он слишком уверен в своей правоте, и любая улыбка, даже самая незначительная и добрая, будет принята им как усмешка, насмешка, издевательство. — Да, ты, — твердо сказал Саске. — Как и ты, — спокойно ответил Итачи. Саске побледнел. Он пару секунд всматривался в глаз напротив обескураженным взглядом, а потом глухо переспросил: — Что? — Ты решил начать разговор по душам и подумал, что будем обсуждать только меня? — Итачи отложил цепочку, которую, как оказалось, он все еще сжимал в руках. Саске не знал, что ответить. Он не знал, что его вывернут наизнанку одним словом, одним словом опишут все, что живет с ним весь этот месяц. Он стоял молча, чувствуя, как в нем нарастает досада и злость, но не на Итачи, нет, а на самого себя. Что-то сдавило его горло, но Саске внезапно, не позволяя больше своим чувствам взять над собой верх, отмел в сторону это что-то, отмел так яростно и категорично, что разом приобрел дар речи: — Кажется, ты не понял, — сквозь зубы выдавил Саске, понимая, что спокойное лицо Итачи постепенно выводит его из себя — как он может быть спокоен в такой момент, для него это все что, чепуха? Нет, только не для Итачи! — Ты интересный человек, но я не настолько глуп, чтобы привязываться к тому, с кем должен был расстаться через месяц. Мы всего лишь проводили время вместе, и я думал, ты это понимаешь. Я не понимаю, что ты себе придумал. Ты знаешь меня слишком мало, чтобы… — Саске замолчал, понимая, что пытается уговорить в первую очередь самого себя, и судорожно пытаясь подобрать слова, но Итачи пришел ему на помощь: — Чтобы полюбить тебя. Но я знаю тебя намного дольше, чем ты думаешь, а тебе тем не менее удалось уложиться и в этот короткий срок. — Заткнись! — вдруг крикнул Саске, с ужасом понимая, что услышал то, что не мог сказать самому себе, в чем не мог признаться себе, но он сомневался, что крикнул это именно Итачи. Он вообще сомневался в том, что все, что он говорил и будет говорить, предназначалось Итачи. Саске начинал понимать, что всегда ощущал, что к нему неравнодушны, еще с первого дня, когда к нему пришли в комнату — поэтому он и сам начал искать этого человека и тенью ходить за ним, поэтому он начал показывать ему свои рисунки, начал смотреть в его глаза, начал искать их сам. Но он сам не мог любить, это неправда, это неправда, это слишком смешно и глупо, чтобы быть правдой, чтобы это признавать, потому что это слабость, потому что это сделает Саске опять уязвимым и ничтожным. Это не могло быть правдой, это не могло быть правдой! Он не мог никого полюбить, этого не могло случиться, потому что Саске знал как никто другой, что будет, если это случится и после всего он уедет отсюда навсегда, ведь разве Итачи последует за ним? Конечно, нет! Он не мог, не мог, не мог, потому что он запрещал себе это, потому что он ненавидел себя за то, что улыбается и ищет Итачи, за то, что неравнодушен к нему, но это не любовь, что угодно, но только не она. Если Саске признает ее, то он проиграет. Он умрет, но не признает ее. Он не может признать ее и уехать потом, чтобы чернота внутри него окончательно сожрала его. — Я никогда никого не любил, у меня даже не было друзей! — Саске раздраженно сжал кулаки, когда он в последний раз был в таком бешенстве? — А знаешь, почему? Знаешь? Потому что всему приходит конец, потому что даже родные родители могут отправить тебя из дома в шесть лет, черт знает куда на много лет! Я еще раз повторюсь: я не знаю, что ты себе придумал, но мне никто никогда не был нужен, я ненавижу это место и уеду отсюда настолько скоро, насколько это будет возможно. Итачи вздохнул и встал с дивана. Да, именно этого он и ожидал. Именно этого, и потому не хотел, чтобы Саске все-таки понял, в чем дело. Прошлое слишком сильно стиснуло этого чужого мальчика, он никак не может сбросить с себя эти цепи, никак не может победить самого себя, но в будущем сможет, Итачи твердо знал, что рано или поздно сможет. Он ему поможет, как помогал до этого. — Я знал, что дело во всем этом, — спокойно сказал он, невозмутимо смотря во взбешенные глаза Саске. — Тебе пора прекращать жить со своими призраками. Саске холодно, почти нервно усмехнулся. Он глубоко вздохнул: он не поддастся на провокации этого человека, он больше не будет идти по его шагам. — Да что ты знаешь обо мне, чтобы это говорить, — ледяным голосом сказал Саске, желая как можно скорее прекратить этот разговор. — Мне очень жаль, что наше взаимопонимание закончилось. Мне очень жаль, что ты не понимаешь ни себя, ни меня. Итачи подошел к двери. Он знал, что сейчас бесполезно что-либо говорить, бесполезно в чем-либо убеждать. Саске нужно время, нужно прийти в себя, понять себя, принять себя. Он это обязательно сделает, потому что иначе его сожрет то, что сидит у него внутри. — Я уезжаю завтра на три дня в столицу, — перед тем, как выйти, сказал Итачи. — Я надеюсь, что за это время ты разберешься в себе. Насчет себя я могу сказать только одно: я не сомневаюсь ни в себе, ни тем более в тебе. Саске не успел ничего ответить, как дверь закрылась с другой стороны, и он остался один. Где-то в углу тихо тикали часы, а Саске все стоял, задыхаясь от гнева и ярости, и твердя про себя: «Это неправда». Это неправда.