Поздно

Саске не помнил, что его разбудило. Осознав, что уже не спит, он только лениво пошевелился, так и не открывая глаз. Ему так хорошо и сладко спалось, что снова хотелось провалиться в эту безмятежную дрему, но она ускользала все дальше и дальше как неясное воспоминание из детства. Саске было невероятно жарко, почти душно, давно не было так жарко в этой холодной комнате. Ощущая себя мокрым от пота, он с трудом открыл заспанные глаза, мутным взглядом смотря в потолок и пытаясь поморгать отяжелевшими веками. У него болела голова и шея, но Саске все-таки нашел в себе силы привстать на локти и оглянуться. Теперь он понимал, почему ему было так жарко. Дело не в одеяле и не в теплой пижаме. Рядом, почти вплотную к нему спал Итачи, повернувшись на левый бок: их ноги до сих пор были переплетены друг с другом. Он был до подбородка закутан в свой край одеяла, несмотря на то, что его пижама была довольно теплой, а поверх одеяла еще лежал шерстяной плед. Итачи не любил холод, но очень часто испытывал его. Еще он не любил незашторенных окон: комнаты тогда казались ему неуютными, нежилыми и прохладными. Ему особенно нравилась еда, которая оставалась в холодильнике с прошлого дня: Итачи считал, что она, пропитавшаяся и вобравшая в себя вкусы каждого ингредиента, вкуснее всего. А вот только что приготовленная, еще горячая, теплая, почти скворчащая ему не нравилась. Итачи не имел каких-либо определенных музыкальных предпочтений: он любил спокойные композиции, и при этом у него не было любимого композитора, певца или группы или направления в музыке. Саске знал многое из того, что Итачи любил и не любил. Например, он любил, когда в комнатах по возможности открыты створки окна: так он чувствовал себя свободнее и бодрее. Он любил добавлять в еду соусы, но не увлекался острыми приправами. Он не любил включать ноутбук до обеда, но дела предпочитал делать до полудня. Он чаще всего держал книгу в левой руке, хотя был правшой, а очки надевал только по вечерам и не всегда, а только тогда, когда у него особенно уставали глаза. Саске невольно улыбнулся. Он знал об Итачи еще много подобных мелочей, которые почерпнул из наблюдений за ним. Ему было интересно, а знает ли Итачи так же хорошо его привычки и предпочтения? У Саске их была целая масса. Итачи по-прежнему крепко спал, а Саске, забравшись рукой под одеяло, кончиками пальцев теребил край горла на его пижаме. Потом опустился подушечками вниз, к горячей коже в испарине и мягко погладил ее. Саске хотелось нагнуться ниже, отодвинуть одеяло с Итачи, отодвинуть его рассыпанные по подушке волосы и прикоснуться губами к его шее как вчера: мягко, едва уловимо, а потом по шейным позвонкам спуститься ниже, к позвоночнику, и… Но продолжить свои фантазии Саске не удалось: он вдруг с удивлением понял, что что-то не так с этим утром. Он взглянул в окно, как будто в попытке разубедить себя в том, что на улице не слишком светло для шести утра, но когда он в неверии взял в руки телефон, то его опасения только подтвердились: на дисплее было почти девять утра. Они проспали, Господи, они проспали, они не услышали этот чертов будильник, поставленный на повтор пять раз! — Итачи! — затряс его за плечо Саске, в попытке разбудить. Веки Итачи дрогнули, он глубоко вздохнул всей грудью и перевернулся на спину, бестолково пытаясь оглянуться по сторонам прищуренными и заспанными глазами. Резкое пробуждение сбило его с толку, и он продолжал моргать и хмуриться. — Что случилось? — хрипло пробормотал Итачи, все еще не понимая, что происходит. Со сна его голос был трескучим и низким, совсем не похожим на тот мягкий и приятный, что был обычно. — Уже девять, — резко ответил Саске, быстро перелезая через Итачи. Пока тот все еще бессмысленным взглядом смотрел по сторонам, он быстро доставал свою одежду, а заодно и одежду для Итачи, потому что не думает же этот болван идти из его комнаты в пижаме в такое время? Никто не должен ничего заподозрить. Ни в коем случае. Никогда, даже в шутку, иначе им не дадут покоя уже никогда. — Да, неплохо мы проспали, — все еще хрипло сказал Итачи и, наконец, сел на постели, взяв из рук Саске его одежду. Они одевались быстро, как два преступника, которых вот-вот схватят. Это было похоже на сцену из какого-то фильма, на который в восторге с колой и попкорном ходили все их одногруппники и одноклассники, но который не понравился им обоим настолько, что они не помнили ни его названия, ни лиц актеров, только эту нелепую, плохо снятую сцену и отвратительную работу звукорежиссера. Саске открыл настежь окно, провел руками по волосам, чтобы хоть как-то привести их в порядок — расческу он почему-то никак не мог найти; скорее всего, она завалилась между столом и стеной, но времени, чтобы ее достать, не было. Волосы Итачи же были совсем растрепаны: как бы он ни пытался их уложить, они все равно были спутаны и взлохмачены, их надо было вымыть и тогда уже как следует расчесать. Из-за этого бардака на голове Итачи как никогда казался домашним и несобранным. — Ничего, что это твоя одежда? — спросил он, когда был уже готов и стоял у двери. Одежда Саске плохо сидела на нем: он не мог сказать, что она была мала, нет, в плечах Саске был шире него, но что-то все равно было не так. Итачи только в своей комнате уже поймет, что в спешке надел пуловер задом наперед. Саске в это время заправлял еще теплую постель, укрывая ее пледом. Жаль, что они не успели в ней полежать. Если бы успели, Саске поцеловал бы его выступающий позвоночник, как ему это хотелось. Но услышав вопрос Итачи, он громко фыркнул, даже не оборачиваясь. — Лучше это, чем твоя пижама. — Не понимаю, как мы не услышали будильника. — Не знаю, со мной такое впервые, — наконец, Саске распрямился: комната была убрана и выглядела как обычно чисто и опрятно, и не было никаких следов того, что они спали здесь вместе. Они оба стояли полностью одетые, более менее расчесанные, хотя об Итачи так трудно было сказать — он только и успел, что наскоро собрать волосы в спутанный хвост; но тем не менее только их отлежанные розовые щеки и еще мутные глаза выдавали то, что они проснулись и встали пять минут назад. Вышли они тоже вместе. Пока Саске запирал дверь на ключ еще непослушными пальцами, Итачи сказал, что пойдет к себе: ему хотелось принять душ, чтобы окончательно проснуться, и переодеться. Саске кивнул и впервые за все время расслабленно улыбнулся ему: что ни говори, но это утро было самым прекрасным в его жизни. В жизни Итачи тоже — его сонные глаза говорили сами за себя. *** Куренай уже давно не была такой красивой, какой была в молодости, когда беспечно жила в городе, выпивала по вечерам в караоке-баре со школьными друзьями и выращивала на балконе в горшках красные маки. Жизнь здесь, почти в затворничестве, в поместье, как будто отрезанном от остального мира, и дни, проведенные в заботах о чужом доме, превратили ее в зрелую, стареющую женщину, которая больше не утруждала себя использованием косметики в рутине будничных дней, и у которой привычка выпить по вечерам стала такой же необходимой, как привычка поесть. Куренай больше не носила красивые платья в красных, черных и белых цветах, не делала укладку, не красила ногти, не улыбалась мужчинам, когда ездила с Микото в город за покупками. Впрочем, Микото тоже испытала на себе всю тяжесть проходящих лет. Они обе, уже близкие подруги, хорошо понимали друг друга и то, что их жизни так и продолжат медленно клониться к своему закату в этом тихом старом поместье, существующем отдельно от всего мира, и они до конца будут составлять друг другу компанию в пустых разговорах, выпивке по вечерам и запахе сигарет в комнате Микото. Когда Дейдара сказал, что им нужно поговорить, Куренай вопросительно взглянула на него, всем сердцем чувствуя неладное: она была очень суеверна, и когда два дня назад погибли все ее цветы в комнате, замороженные осенью, хлыставшей из случайно оставленного открытого окна, Куренай поняла, что это плохой знак. Она отложила все дела, ответила, что готова выслушать все, что угодно, и в ожидании скрестила руки на груди. Дейдара всегда казался Куренай неплохим молодым человеком. Да, у него была масса ужасных недостатков, которые мешали ему общаться со сверстниками и с людьми в целом, но, впрочем, его это как будто и не волновало. Он был как большой избалованный ребенок — эгоистичный, капризный, громкий и не терпящий никакую, даже самую мягкую критику в свой адрес. Куренай всегда хотела, чтобы Саске дружил с ним, потому что это был единственный ребенок, живший в поместье и близкий по возрасту к ее сыну, но они были настолько разными, что даже будучи ребенком, не говоря уже о нынешнем времени, Саске не мог ни секунды находиться рядом с Дейдарой. Впрочем, это было взаимно. Но все равно Дейдара казался Куренай неплохим молодым человеком хотя бы потому, что он никогда не отказывал ей в помощи и не грубил. Сейчас Дейдара сидел на стуле, пальцами с накрашенными ногтями вцепившись в его сидение. Он улыбался широко как ребенок, но его улыбка была не доброжелательная, а почти торжествующая, злорадная. Она часто была такой, но сегодня она казалась особенно жестокой. — Я хочу сказать вам кое-что по поводу Саске, хм. — Саске? — Куренай на самом деле с самого начала догадывалась, что речь пойдет именно о нем, и даже догадывалась, о чем конкретно. Ее сын обладал воистину тяжелым характером и не стеснялся демонстрировать его и в плохом, и в хорошем настроении. Только такой человек как Итачи мог совладать с ним: его характер был достаточно гибким, но в то же время в нем была железная, ледяная твердость, которая позволяла Саске проявить свой нрав, но удерживала его в границах разумного. Иного объяснения их внезапной дружбе Куренай найти не могла. — Не воспринимай его слова близко к сердцу, Саске заносчивый, ты же знаешь, — улыбнулась Куренай, уверенная, что правильно поняла, о чем пойдет разговор. — Я могу… Но Дейдара отрицательно покачал головой. — Нет-нет, дело не в этом. Саске от вас кое-что скрывает, и я считаю, что вы должны это знать и принять меры, хм. — Скрывает? — еще больше изумилась Куренай, искренне не понимая, что такого страшного может скрывать ее сын, чего бы она не заметила за эти два месяца, и чего не заметил бы и не пресек Итачи, ведь они проводят все время вместе. Дейдара снова улыбнулся, неприятно, зло, а потом выпалил быстро, резко и громко: — Саске спит с Итачи! Дейдара даже не желал скрывать тот факт, что следил за этими двумя. Более того, он был горд тем открытием, что сделал неожиданно даже для самого себя. В первый раз он увидел нечто странное, когда заглянул в замочную скважину кабинета господина Шисуи. Сделал он это только потому, что его послали по поручению к ублюдку Итачи, и он точно был там, в этом чертовом кабинете, и, но заперся изнутри, а Дейдара стучался и думал, что желает иметь в этот момент бензопилу, которой он раскрошил бы все двери вокруг. Потом он не выдержал и заглянул в замочную скважину, и следующие шестьдесят секунд его глаза в неверии, ступоре и изумлении наблюдали за тем, как два выродка — выродков так и тянет собраться вместе, Дейдара выучил это уже со школьной скамьи — как они целовались. Дейдаре пришлось зажать себе рот рукой, чтобы не рассмеяться прямо там, на месте своего преступления: надо же, эти надменные ублюдки смели унижать его, а сами оказались педиками? Теми самыми педиками, что обычно улыбались Дейдаре в барах, думая, что он один из них только потому, что красит волосы и ногти и носит на пальцах кольца, в то время как его интересовали только девушки и их грудь? Нет, серьезно? Дейдара понял, что все серьезно, когда снова подглядел за ними уже в другой день. Потом у него была масса времени окончательно убедиться в том, что видели его глаза, и если Саске думает, что Дейдара оставит его маленькую тайну в секрете, то это не так, нет-нет-нет. Он обещал Саске, что тот проглотит свои слова, так оно и будет. Куренай после того, что услышала, медленно побледнела. Она невольно отошла на шаг назад и оперлась рукой о стол. — Что? — переспросила она, пытаясь моргнуть, но все мускулы на ее лице как будто застыли. — Я видел! Они целовались, а сегодня утром вместе выходили из комнаты Саске, хм, — Дейдара скрестил руки и откинулся на стул, покачивая ногой. — Я всегда подозревал неладное. Это отвратит… — Ты не лжешь? — перебила его Куренай. Она все еще стояла бледная как полотно, но голос ее оставался таким же спокойным, мягким и тихим. По нему невозможно было определить, что именно возмутило Куренай и возмутило ли вообще. — Да нет же, — Дейдара наклонился над столом, и доверительным тоном заговорил. — Я же сказал, что… Но договорить он не успел, потому что неожиданно вошел Саске. Дейдара тут же круто повернулся и обменялся с ним холодным и полным неприязни взглядом. — Дейдара, оставь нас, пожалуйста, — попросила Куренай, не сводя взгляда от своего единственного и горячо любимого сына. Дейдара не стал возражать. Как-то странно взглянув на Саске, он с усмешкой на бледных губах вышел, а Саске даже не обернулся ему вслед, наконец, вопросительно смотря в глаза своей матери. — Что случилось? — без лишних приветствий спросил он. Ему достаточно было посмотреть на Куренай, чтобы понять, что его мать в ужасном настроении и виной тому именно он, Саске. Он хорошо знал это спокойное лицо и пристальный взгляд. Мать на него редко сердилась, Саске почти никогда не давал на это поводов. Несмотря на то, что у него были проблемы со сверстниками, он всегда был хорошим сыном, почти идеальным, и был бы еще более идеальным, если бы жил бок о бок с родителями все детство и юношество. Должно было случиться действительно что-то серьезное, чтобы Куренай начала ссору, если так можно было назвать те разговоры, в которых она жестким и холодным голосом отчитывала Саске, никогда не позволяя себе криков. — Сядь, — попросила Куренай, и когда ее сын опустился на стул, в ожидании смотря на мать, она присела рядом. Ее рука нашла теплую ладонь Саске и крепко сжала ее. Саске снова вопросительно взглянул на мать: он был сбит с толку ее поведением и неуверенно сжимал в ответ ее ладонь. Нет, она ни на что не сердилась. Это было нечто иное: Куренай держалась спокойно, как обычно, но что-то в ее блестящих глазах и кривых, почти дрожащих уголках губ настораживало Саске. Но что — понять было невозможно. — Скажи мне, что у тебя с Итачи? — прямо спросила Куренай, резко обрывая все размышления своего сына. Саске несколько секунд прожигал ее лицо своим прямым взглядом, но было видно, что этот вопрос изумил его, если не сказать больше — от него внутри все похолодело. — Что? — Я все знаю, — вдруг неожиданно срывающимся голосом прохрипела Куренай, сильнее сжимая руку своего сына. — Дейдара сказал, что видел, как вы… Она не договорила, не в силах вымолвить все эти ужасные слова, и опустила голову, прикусывая губу. Саске впервые видел свою мать в таком чудовищном состоянии, почти на грани истерики. Он даже не представлял, что она может быть такой, а самое главное — не представлял, что ее реакция будет настолько ошеломляющей. Саске глубоко вздохнул. Да, наверное, еще тогда, когда он увидел Дейдару на кухне, а рядом с ним свою бледную мать, в его груди поднялись смутные подозрения, что надо будет собрать все силы, чтобы пережить этот день. Но раз так, раз все уже известно, то отпираться нет смысла. Саске с удивлением ощутил, что испытывает облегчение: ему надоело прятаться по углам как преступнику. Раз это случилось с ним и Итачи, значит, так оно и будет. Его не волнует, примут ли это люди или нет. Плевать. Саске уже давно на все плевать. — Да, это правда, — твердо сказал он, отпуская руку своей матери. Куренай вздохнула и бессильно откинулась на спинку стула. — Господи, — простонала она на всю кухню: казалось, ее голос вот-вот взвоет. — Что у вас? Что у вас было? — Куренай снова схватила было Саске за руку, но тот резко встал. — Ничего, — раздраженно ответил он, смотря на мать сверху вниз. — Пока ничего, но мы хотим уехать вместе, — уже спокойнее добавил Саске, смягчившись: ужас в глазах матери внезапно перестал его злить, и он почувствовал жалость к ней. Куренай покачала головой, как будто отказывалась верить в то, что говорил ее сын. — Нет, — почти прошептала она как будто сама себе. — Да. — Саске, он же мужчина! — не выдержала Куренай, но Саске это разозлило только еще сильнее. — Мне все равно! — крикнул он, задохнувшись. — Мне все равно, — уже тише, но с нажимом сказал Саске. — Я люблю его, и мне все равно, кто он. Да, ему все равно, что Итачи — мужчина, что он сам тоже мужчина — плевать он хотел на это, когда целовал его, когда мечтал стиснуть в руках его волосы. Все равно, что подумает об этом мать. Все равно, что подумают об этом все на свете, Саске готов ко всему, он все встретит мужественно и смело, и никто не заставит его отказаться от своих чувств. Да, Саске хотелось, чтобы мать поняла его. Да, ему бы хотелось, чтобы она не отдавала его тогда в ту проклятую школу. Да, он хотел видеть ее и отца чаще, чем дерьмовый месяц летом, когда они словно по заезженному сценарию ездили на море, но реальность была иной. Иная она и сейчас. Саске впервые понял, что его жизнь — его. Не его черноты, не его матери, не его страхов, не его одиночества, а его собственная. Он не отдаст ее никому больше. Куренай смотрела на сына уже не с ужасом, а с чудовищным сожалением и едва ли не со состраданием, но это только раздражало Саске. Он не понимал ее сожаления. Он вообще не понимал смысл всего этого разговора. Весь ужас в том, что Итачи мужчина? Какая чушь! Саске никогда бы не подумал, что его мать устроит из этого целый спектакль, как будто это что-то непоправимое и смертельное, как весть о последней стадии раковой опухоли. — А Итачи? Он тоже тебя любит? — уже спокойно спросила Куренай, хотя ее голос немного подрагивал. — Да, — отрезал Саске. Куренай глубоко вздохнула. Она пыталась взять себя в руки, это было заметно. Молчание продлилось недолго, всего лишь минуту, может быть, даже меньше. Саске, готовый ко всему, упрямо смотрел на мать, пока она пыталась успокоиться, и, наконец, она встала со стула. — Саске, — Куренай сцепила руки и ласково посмотрела на сына. — Обещай, — она не выдержала и взяла его за руку, прижав его ладонь к своей груди, — ради меня, ради самого святого, что у тебя есть, обещай мне, что ты никогда больше не подойдешь к этому человеку. Никогда. Саске небрежно и с раздражением вырвал свою руку из ладони матери и упрямо покачал головой. — Ни за что. Ты не можешь мне запретить, — уже почти бессильно сказал он. — Могу, — Куренай снова пыталась коснуться Саске, но он отвернулся, обходя стол. — Я твоя мать, и я прошу тебя. — Мама! — вдруг не выдержал Саске. Он стоял уже около выхода. Его грудь высоко поднималась, побелевшие руки были сжаты в кулаки. Саске почти умоляюще смотрел на мать. — Я не хочу ссориться с тобой, не заставляй меня кричать на тебя. Я не изменю своего решения, ты слышишь? Он приедет ко мне, и мы будем жить вместе. И мне плевать, что он — мужчина. Если ты не можешь этого принять, то мне очень жаль. — Мне упасть на колени перед тобой? Мне умереть, чтобы ты исполнил мою просьбу? — продолжала наставить Куренай. Саске покачал головой, горько усмехаясь. Нет смысла спорить. Каждый из них останется при своем. — Я не желаю больше это обсуждать, — четко и холодно выговорил Саске каждое слово и вышел из кухни, не в силах больше спорить и находиться здесь: ему было обидно и горько из-за этого глупого скандала. Куренай, застыв, смотрела как будто сквозь дверь, словно не понимала, что она уже одна. А потом опустилась на стул и замерла на нем, продолжая бессмысленно прожигать взглядом кухонную дверь. Да, ей не переубедить Саске никогда. Итачи тоже: ни она, ни его собственная мать — никто не переубедит его, ни он, ни Саске больше не дети, которых можно развести по разным комнатам, а теперь, когда они вместе, они уже не будут слушать никого, кроме друг друга, им больше не нужен никто, кроме друг друга. Но дальше это продолжаться не может. Это не может продолжаться, говорила себе Куренай, неподвижно смотря в дверное полотно. *** Куренай хорошо помнила тот день, когда впервые увидела Саске. Она была в том самом красном платье, в котором через месяц приехала в поместье. Это платье она купила в магазине, который работал рядом с китайским кафе: недорогой магазин, где работала ее школьная подруга Анко. Перед тем, как она впервые увидит Саске, Куренай подкрасилась в женском туалете торгового центра, причесалась, проверила деньги на экспресс-поезд, выпила кофе с корицей и ванилью в кофейне на первом этаже и съела рулет с джемом из ежевики и смородины. Пока пила кофе, она успела три раза разлить его на тарелочку: так сильно тряслись ее руки. Когда Куренай впервые увидела Саске, он был очень маленьким, весил всего лишь два с половиной килограмма, красный, еще сморщенный младенец. Он часто плакал и дергал руками в разные стороны, просил есть, просил взять себя на руки, просил тепла, внимания и заботы так сильно, как будто мог умереть от недостатка того, и Куренай в тот день, когда она на низких каблуках стояла в больнице, пришлось долго качать его на руках, прежде чем Саске успокоился и заснул, прижавшись к ее груди. Тогда ее руки дрожали сильнее всего: в тот момент у нее, неспособной самой родить ребенка, появился ее единственный любимый сын. В тот же день она увидела и ту женщину в длинном темном платье, бледную, болезненную, с воспаленными глазами, но утонченную и прекрасную женщину с перстнями на пальцах и с тяжелыми, как будто траурными духами; женщину, чьего ребенка Куренай держала на своих руках и укачивала, прижимая к груди и смотря на незнакомку в черном из-за большого стекла в окружении криков других младенцев. Через месяц они снова встретились с этой женщиной: Куренай — не такая утонченная, как эта богатая дама, а городская, практичная, почти еще не видевшая жизни девушка — Куренай была все в том же красном платье — ее любимом, самом красивом, что у нее имелось, а та женщина по имени Микото была опять в темном, как будто траурном одеянии с запахом все тех же духов. У этой женщины был уже старший сын с грустными, спокойными и взрослыми глазами, а у Куренай на руках был младенец, счастливо спящий с румянцем на полных щеках и державшийся за край блузки своей красивой, но некровной матери. Куренай всегда желала Саске самого лучшего, с первого дня, как увидела его в больнице: лучшего образования, отличной работы, верных друзей, любимой жены и добрых детей. Даже если бы он решил связать свою жизнь с мужчиной, она бы попыталась переубедить Саске, но если бы не смогла, то приняла бы его решение: ей было главное, чтобы он был счастлив, пусть даже так, потому что если он счастлив, то счастлива и она. Но только этим мужчиной не мог быть тот мальчик, смотревший в день приезда Куренай на нее из большого квадратного окна своей комнаты. Сегодня на улице снова было пасмурно, сыро и холодно: в ветвях слив затаилась предзимняя глухая тишина. Со дня на день синоптики обещали первый снег: зима подкралась незаметно, и теперь когда-то золотая листва почернела, покрылась инеем и смешалась с грязью. Микото как всегда была одета в темное платье. Никто не знал, любила ли она такие цвета по-настоящему или же что-то прятала в их тенях. Она сидела в глубоком кресле, ее колени были накрыты шерстяным пледом. На ней не было никаких украшений, что обычно сияли на ее пальцах и груди, когда она выходила из дома. Сегодня общество Микото составляли пепельница и книга, которую она читала перед тем, как к ней пришла Куренай. — Я хочу с тобой поговорить, — сказала она. Они уже давно перешли на ты и стали хорошими подругами. Их связывал не только общий быт, общие темы для разговоров, вначале они никак не могли перейти черту формальности, найти общий язык, особенно нелегко было Куренай, но спустя столько лет все стало неважным. Единственное, что было важным, это их взаимные сострадание и глубокое понимание. Микото мягко улыбнулась и кивнула. — Я слушаю. Куренай уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут же остановилась, вспомнив, что она не заперла дверь. Только после того, как она повернула тяжелый замок и встала напротив удивленной Микото, смогла сказать на одном дыхании: — Я требую, чтобы ты рассказала Итачи о том, что он и Саске — братья. Да, она сказала это вслух. Впервые за долгие годы, впервые со дня приезда сюда она сказала это вслух, и сама не поверила в то, что услышала, хотя постоянно напоминала себе в мыслях об этом. Микото побледнела, выпрямилась в кресле, растерянно взглянув в глаза Куренай: она смотрела так же растерянно и почти со страхом как тогда, когда Куренай впервые увидела ее в больнице за стеклом. Но глаза самой Куренай были решительны, они говорили о том, что этот шаг уже давно взвешен и обдуман, и его последствия так же учтены. — Нет, — покачала головой Микото. — Ты же знаешь, что ему нельзя об этом знать. — Но он должен, я настаиваю, — голос Куренай против ее воли вздрогнул, и она прикрыла рот ладонью: ей едва удавалось бороться с рыданием. Она всегда была сильной и вздорной девчонкой, выросшей без матери с отцом, и никогда не плакала, но сейчас она понимала, что не может вынести ту мысль, что Саске все узнает и больше не будет ее сыном. Они все слишком долго скрывали это от Саске и Итачи, и теперь надеяться на то, что они примут это и простят своих родителей — и Микото, и Куренай понимали, что этого не будет. Они не простят этого никогда. Особенно теперь, когда между ними появилась другая связь. Куренай не выдержала и разрыдалась. Да, Саске не был ее сыном. Она была обижена и зла, когда узнала, что ее муж, Фугаку, желает принять в их дом своего ребенка от чужой женщины. Куренай никогда не испытывала особой нежности к детям, хотя лечилась, чтобы иметь их, и когда она шла в ту больницу, где ей нужно было забрать Саске, ее грызли чудовищные сомнения, которые не давали ей спать не одну ночь. Но едва она взяла этого маленького кричащего мальчика на руки, она забыла обо всех сомнениях. Саске никогда не был ее сыном, но Куренай любила его так же, как любила бы ребенка, вышедшего из ее утробы. Она воспитала его с младенчества, она выкормила его, она не спала с ним ночи, она любила его так, как любит всякая мать, даже больше, сильнее. Микото встала, обняла Куренай и усадила в кресло. Она с непониманием смотрела на нее и на ее слезы: она даже не подозревала, что эта сильная женщина способна плакать. — Что случилось? — спросила Микото. Куренай успокаивалась, но все еще молчала: из-за всхлипов она не могла сказать ни слова. — Мы должны оставить все так, как есть, иначе мы совсем потеряем их, — тихо прошептала Микото. — Почему ты решила затеять этот разговор? — Я знаю, я все понимаю, — Куренай, наконец, вытерла слезы. — Но… — она снова запнулась, понимая, что не может сказать того, что едва ли не убило ее саму полчаса назад. Она могла понять Саске: этот угрюмый мальчик имел ужасное свойство раз и навсегда любить, Куренай всегда знала об этой его черте, видела ее, когда этот брошенный ребенок плакал, прося тепла и ласки в больнице, и сейчас эта страшная черта его характера принесет им всем много неприятностей. Но почему Итачи? Почему из всех людей в мире именно Итачи, его старший брат, который тоже имеет это ужасное свойство любить раз и навсегда? Наверное, все именно потому, что они братья. Это больше, чем дружба и другая ориентация; это тяга крови. С этим ничего нельзя было сделать с самого начала, с того дня, как Итачи впервые увидел Саске еще крошечным младенцем, и с того дня, как Саске увидел в своей комнате этого человека. — Что случилось? — снова спросила Микото, внезапно понимая, что должно было случиться что-то страшное, раз начался весь этот разговор. Куренай, прижав к губам платок, наконец выдохнула: — Твои сыновья влюблены друг в друга. Микото медленно выпрямилась. В ее глазах не было ожидаемого ужаса, не было страха, не было отчаяния — в них вообще ничего не было. Микото только попыталась сглотнуть, чтобы прочистить горло и вернуть к себе дар речи, но поняла, что не может сделать даже вздоха. — Боже, — наконец, выдохнула она, схватилась руками за голову и покачнулась. Куренай тут же вскочила, опасаясь, что у Микото снова закружилась голова или поднялось давление, как это обычно бывает, когда она нервничает. Куренай поспешно усадила ее в кресло, где та бессильно замерла, все еще сжимая бледными ладонями свои виски. — Я узнала это только сегодня, — тихо сказал Куренай, смотря на то, как неподвижно сидит Микото, закрыв глаза. — Я говорила с Саске, но он такой упрямый. Он слишком сильно, — Куренай запнулась, — любит Итачи. Я уверена, что тот так же будет упрямиться. Я больше всего боялась, что они узнают правду, но другого выхода нет. Ты должна сказать Итачи, он все поймет, я уверена. Если узнает Саске, то возненавидит и меня, и тебя. Микото открыла глаза, неожиданно как-то криво и устало усмехнувшись. — Позови Итачи, — мертвым голосом попросила она. *** Когда Итачи зашел к матери, он застал ее в ужасном состоянии. Она по-прежнему сидела в кресле, тщетно пытаясь зажечь сигарету. Ее бледные руки дрожали, Микото никак не могла повернуть колесо зажигалки, бессмысленно чиркая по нему уже покрасневшими от трения пальцами. Когда она увидела сына, то вытащила изо рта так и не зажженную сигарету и отложила ее вместе с зажигалкой на стол. Итачи не мог сказать, что у них с матерью были близкие отношения, такие как у нормальной матери и нормального ребенка. Впрочем, он вообще не мог сказать, что с кем-то из родителей у него были близкие отношения или с кем-то из более дальних родственников. Он слишком долго прожил вдали от них, едва ли не с трех лет. Даже сейчас, живя снова здесь, дома, он редко общался с родителями: отец практически постоянно жил в столице из-за обилия работы и разлада с женой, мать же пересекалась с Итачи только за ужином, и то, после приезда Саске он уже редко ел с ней. Но, несмотря ни на что, Итачи любил свою мать. Он любил ее не так нежно, как любили своих матерей другие дети, Итачи сам по себе был другим, не способным открыто проявлять свои чувства, в чем, впрочем, Саске снова стал исключением. Итачи слишком редко видел Микото, слишком редко говорил с ней, никогда не делился с ней ничем из того, что его волновало, она почти не воспитывала его, но Итачи знал, что все это было ради его будущего. Он был благодарен своей матери за это и любил ее, поэтому он, видя ее тусклые глаза и почти серое лицо, не мог не ощутить колючее беспокойство в груди. — Что случилось, мама? — спросил Итачи, подойдя к ней. — Сядь, — попросила Микото, кивнув на кресло рядом. Когда Итачи сел, продолжая испытывающим и внимательным взглядом смотреть на мать, она глубоко вздохнула. — Ты закрыл дверь? — Да. — На замок? — Да. — Хорошо, — Микото, наконец, взглянула в лицо своему сыну. Глаза Итачи как и всегда источали спокойствие и невозмутимость. Он терпеливо ждал, что скажет ему мать, а она не знала, что говорить и как. Она не могла говорить; она не могла говорить, видя напротив себя темные и внимательные глаза своего взрослого сына. Но она была должна. — Итачи, скажи, — начала Микото, сжав руки, — что у тебя с Саске? Итачи опустил взгляд к полу. Наверное, он был к этому готов. Он не ожидал такого, не думал даже, что дело во всем этом, но когда мать сказала эти слова, он ощутил полную готовность ко всему, что последует дальше. Вероятно, что этот разговор ускорит его отъезд отсюда. Зато Итачи, наконец, понял, почему его мать в таком состоянии. Но это его только еще сильнее удивило: он не думал, что подобное известие может так сильно ее расстроить. Конечно, Микото не поняла бы его, но чтобы она находилась в таком состоянии из-за такой глупости? Нет, это не в ее стиле. Дело не в этом. Не в этом — и это хуже всего. Итачи оставалось только надеяться, что ужасное настроение его матери не относится к нему. — Откуда ты знаешь? — спросил он, понимая, что отрицать что-либо бессмысленно. После этих слов Микото откинулась в кресло, как-то затравленно смотря на Итачи; казалось, что она ожидала услышать что угодно, только не это. Она не стала спрашивать, правда ли это или нет. Вопрос ее сына сказал сам за себя. — Мне сказала Куренай. — А откуда знает она? — Я не знаю. Итачи продолжал смотреть в пол. Значит, они все знают. Неважно, как, но знают. Значит, Саске предстоит тот же разговор со своей матерью. Значит, им обоим просто нужно пережить этот день. Итачи не желал ничего отрицать. Он не желал говорить об этом с матерью, потому что, разумеется, она будет против, а своего решения он не поменяет. Все, что он может, это объяснить ей все. А потом закрыть эту тему раз и навсегда. Они с Саске уедут. Все будет позади. И этот день, и этот разговор. — Мы не хотели, чтобы кто-то из вас знал об этом, — сказал Итачи: он смотрел на свои скрещенные руки. — Я понимаю, что тебе трудно это принять. Я и сам не думал, что такое может быть возможно. Я не прошу тебя понять меня, я лишь хочу, чтобы ты не переживала напрасно. Я понимаю, что дело в наследниках, дело в том, что скажут люди, но мне это неважно. К концу года я уеду к Саске в столицу и буду жить там с ним. Я люблю… — Замолчи. Итачи поднял голову, изумленно смотря на Микото. Она сидела, зажмурившись и прижав руку ко рту, ее плечи тряслись в беззвучном рыдании. Итачи не мог понять, почему она так реагирует на его слова, и только сильнее начал убеждаться в том, что проблема серьезнее, чем можно подумать. — Мама, — начал было Итачи, как Микото открыла красные и вопреки всему сухие глаза, хватая за руку сына: от накатывающих на нее рыданий она не могла вымолвить ни слова. Итачи застыл в изумлении и растерянности. — Мама, что с тобой? — не выдержал он, не понимая, что ему делать. — Умоляю, прекрати, — прошептала Микото. — Почему ты плачешь? — продолжал настаивать Итачи, сжимая в ответ руки матери. — Все в порядке, успокойся. Скажи мне, что случилось? Микото глубоко вздохнула и взглянула на своего сына. — После того, что я тебе скажу, ты можешь меня ненавидеть, только дослушай до конца, хорошо? — Да, — кивнул Итачи, стараясь даже не думать о том, что ему могут сказать. Он впервые в жизни сталкивался с чем-то подобным от своих родителей. Даже на серьезные промахи Итачи, как, например, курение или то, что он проспал однажды экзамены во второй университет, они закрывали глаза, прощали его и даже подбадривали, но что сейчас могло стоить настолько серьезного разговора, что он сделал не так — этого невозможно было понять. Впрочем, почему сразу он? — Речь будет о Саске, да? — вдруг догадался Итачи. По-иному быть не могло. Проблема была в нем, точно в нем. Своим коротким «да» Микото подтвердила эту мысль. — Ты не можешь быть с Саске, — уже твердым голосом добавила она: ее глаза были по-прежнему сухими, руки не дрожали. Она что-то решила для себя, пока боролась с рыданием, и Итачи это более чем не нравилось. Что-то подсказывало ему, что отсюда он выйдет в необычном для себя состоянии. — Я это уже понял, — сухо ответил Итачи. — Саске — мужчина, и… — Нет, дело не в этом, — возразила Микото. Итачи в изумлении взглянул на нее. Он ослышался? Дело не в том, что они два мужчины, один из которых должен оставить наследников, а другой — сын кухарки? — Не в этом? — осторожно переспросил Итачи. Не в этом? «Но в чем же тогда?» — хотел спросить он, не понимая, что может быть более проблематично вопроса их пола и, возможно, денег, как Микото ответила на этот так и не озвученный вопрос: — Саске мой сын. Итачи все еще продолжал держать в руках ладонь матери и смотреть в ее глаза. На секунду что-то остановилось в его груди и лишило его дара речи, но все же он заставил себя переспросить: — Твой сын? То есть… — Да. Он твой родной младший брат, — закончила за него Микото. Помолчав, она добавила: — Он мой сын и сын Фугаку. Как и ты. Итачи отпустил руку матери. Он молча смотрел ей в лицо остановившимся взглядом, осознавая, что пока что не в силах понять то, что она говорит. — Мой брат умер, едва родившись, — наконец, сказал он, выдавил из себя буквально силой, Господи, каких сил стоили ему эти слова. Итачи вдруг почему-то вспомнил о том, как сдавал экзамены в школе, когда выпускался раньше срока. Он невероятно нервничал, впервые в жизни он так нервничал, хотя его ответы были как всегда блестящими и ничто в его лице не выдавало его чудовищного волнения. Итачи до сих пор помнит, какими мокрыми были его руки, какой мокрой была его спина под рубашкой и пиджаком, как тряслись его колени и сжималось горло. Еще он помнил музыку в такси, которое отвозило его домой после всего. Она ему так понравилась, это был, кажется, легкий джаз, и он слушал его, смотря в окно и в отчаянии понимая, что никак не может унять дрожь в руках, и нет никого рядом, кто мог бы это сделать простым словом, простым прикосновением, простой человеческой улыбкой. Итачи не знал, почему сейчас он вспомнил об этом. Наверное, потому, что с того дня он никогда не испытывал такого глубокого волнения, почти потрясения. — Итачи, — Микото поднялась с кресла, обхватив свои худые локти. Ее голос был твердым, и Итачи, смотря на свою мать, думал о том, что он совсем ничего не знает об этой жизни. Совсем ничего. Он еще цыпленок с птицефермы, которого вот-вот ощиплют, зажарят и сожрут, не дав ему даже попытки вырасти. — Выслушай меня. — Да, — ответил Итачи, даже не понимая, о чем его попросили и попросили ли вообще. Он не знал, что сейчас говорило за него, что заставляло его язык двигаться во рту. Ему самому казалось, что он пригвожден к этому месту, что его спокойный и невозмутимый голос — не его. В его голове не было ни единой мысли. Ни единой. Только пустота, звенящая и оглушающая. Как в тот день, когда он слушал джаз в такси, пытаясь поглотить каждую его ноту, чтобы не ощущать дрожь своих рук и ног. — Я была еще незамужней, когда познакомилась с Фугаку, — у Микото, наконец, получилось зажечь сигарету с черт знает какого раза, и теперь она стояла у окна, отвернувшись от Итачи. Наверное, она не может смотреть в мои глаза, отстраненно догадался тот. — Он тоже был свободен. Это единственный мужчина, которого я любила в этой жизни. Я поняла, что ты родишься, перед тем, как узнала, что мои родители нашли мне мужа. Меня выдали замуж за Шисуи, он любил меня. Он знал, что мой ребенок не его. Но он все равно любил и тебя, и меня. Можешь не сомневаться в этом. Ты для него был и есть любимым сыном. — Я знаю, — бесцветным голосом выдавил Итачи, все еще ничего не понимая. Микото кивнула. — Я не говорила ему имя твоего отца, — продолжила она. — После свадьбы и путешествия мы приехали сюда, и я узнала, — Микото на секунду запнулась, с ее губ слетела усмешка. — Я узнала, что Фугаку — дальний родственник моего мужа, и работает он здесь, где должна жить я. Мы очень долго не общались. Фугаку тоже был уже женат, его жена жила в городе. Она лечилась, она не могла иметь детей. Когда тебе было четыре года… — Микото внезапно остановилась и повернулась к Итачи. Ее бледные губы кривились в грустной полуулыбке. — Мне нечего объяснять. Ты взрослый мужчина и сам все понимаешь. Шисуи в тот год, когда я поняла, что у меня родится твой брат, не было почти полгода дома, и когда он вернулся, то сразу все понял. Он узнал, кто ваш отец. Он был в ярости. Он не хотел меня видеть. Потом, конечно, он остыл. Он замечательный человек. Мы решили, что Саске должен воспитываться у родного отца: это было единственным условием, при котором Шисуи разрешил мне остаться в его доме и видеть моего младшего сына и при котором он обещал, что Саске будет воспитываться так, как ты. Мы поклялись, что ни ты, ни Саске ничего не узнаете. Микото замолчала, безотрывно смотря на Итачи. Тот смотрел прямо перед собой, но взгляд его был мутным и отстраненным. — Я бы так ничего и не узнал, если бы тебе не сказали, что между нами? — наконец, спросил Итачи. Впрочем, на этот вопрос ответ был не нужен. — Прости, — сказала Микото. Ее руки снова дрожали, когда она тушила сигарету. — Фугаку знал, что я его сын? — снова спросил Итачи. Он выглядел так, будто то, что произошло только что, его нисколько не волновало. Но его спокойствие было признаком того, что буря, которая грянет, когда Итачи осознает все до самого, будет смертельной для него. — Знал, — кивнула Микото. Итачи криво и даже как будто жестоко усмехнулся. — Я почти никогда не говорил с ним. — Так получилось. Воцарилось молчание. Итачи смотрел на свои руки, только ему казалось, что он их не видел. Он ничего не видел в этот момент. Ничего не слышал, ничего не понимал. — Ты знаешь, что я чувствовал, когда узнал, что мой брат якобы умер? — вдруг спросил Итачи. Он сам не понимал, что с ним сейчас. Он не понимал, что он чувствует. Единственное, что он понимал, что у них с Саске нет будущего. Никогда его не было. Никогда. Ни единой надежды. Это было все, о чем сейчас думал Итачи. И эта мысль медленно сводила его с ума. — Ты знаешь, как я страдал, когда узнал, что мой брат умер! — его голос внезапно сорвался, и Микото не выдержала: — Я тоже страдала! — в отчаянии крикнула она. — Он мне снился, он мне постоянно снился, а я не могла подойти к нему. Я видела, что для него я никто. Саске — мой сын, и я люблю его так же, как и тебя. Я так же готова отдать жизнь ради него, как и ради тебя. Ради него я страдала все эти годы, чтобы он получил ту жизнь, которую заслуживал. Я тоже страдала, — уже более тихо и мягко добавила Микото. Но Итачи смотрел на нее без малейшей жалости. Сейчас он не был способен на это чувство. — Да, — холодно кивнул Итачи, вставая. — Но ты сама виновата. Вы все виноваты. А я — нет. Я не виноват. И Саске тоже. — Я знаю, — выдавила Микото и, наконец, снова опустилась в кресло. Итачи подошел к окну, пытаясь зацепиться своим взглядом за что угодно, Господи, за что угодно, лишь бы только на секунду забыть о том, что творится вокруг него и в нем самом. В его голове было по-прежнему неестественно пусто, но постепенно внутри начинало все подрагивать, выходя из того оцепенения, в котором находилось тело в последние пятнадцать минут. — Теперь я должен отказаться от него, так? — спросил Итачи. Но этот вопрос адресовался не его матери, а ему самому. Он спрашивал это у себя, у своего отражения в стекле окна, у своих глаз. Они говорили ему: «Нет». Но там, за спиной, ему скажут: «Да», и Итачи не сможет ничего возразить. Впрочем, как и всегда. Микото обернулась на сына. — Он твой родной брат. Итачи едва сдержал усмешку. — Вот именно, он мой брат. Я спрашиваю еще раз: ты позвала меня, чтобы сказать, что я снова должен отказаться от своего брата? «Вы снова не отдаете мне моего брата?» — хотелось спросить Итачи. «Вы снова не даете мне моего брата, вы снова забираете единственное, ради чего я хочу жить? Вы снова забираете у Саске то, ради чего он хочет быть свободным человеком? Вы снова бросаете нас? Вы же наши родители, матери, почему вы так поступаете с нами? Почему?». Но, конечно, он этого никогда не скажет вслух. А мать ему ответит: — Ты понимаешь, что вам нельзя любить друг друга так, как это случилось. Ради блага Саске оставь его, я умоляю тебя. Ради блага. Господи, ради блага? Итачи хотелось рассмеяться, но он боялся, что его смех сорвется с его губ не смехом, а чем-то более страшным. Он повернулся к Микото. Его лицо оставалось все таким же спокойным. Это привычка? Или выработанный годами трюк? Или его настоящее лицо? Этого не знал и сам Итачи. — Я сделаю это. Можешь не переживать. Я оставлю его и больше никогда к нему не приближусь, как и он ко мне, можешь быть уверенна. — Итачи, — начала было Микото, но Итачи резко прервал ее: — Хватит, — ледяным голосом отрезал он и подошел к двери. Хватит. Сколько уже можно! Он не мог больше здесь находиться. Итачи казалось, что еще чуть-чуть, и то, что сдерживает его мысли и сердце от чего-то страшного, что обрушится на него буквально через считанные минуты, начнет душить его прямо здесь и сейчас. Но нет, он не мог стереть перед чужими глазами спокойствие со своего лица. Привычка. — Я хочу сказать тебе только одно, — уже открыв дверь, сказал Итачи. Его голос был бесцветным и холодным. — Вы заставили меня гнить в одиночестве все эти годы. Вы заставили Саске гнить в одиночестве все эти годы. Поэтому я не хочу говорить тебе, что будет сейчас. Мне говорить ему правду? — Нет, — покачала головой Микото, умоляюще смотря на сына. — Придумай, что угодно, только молчи об этом. Итачи кивнул. — Хорошо, — равнодушно сказал он и бесшумно закрыл дверь, оставляя свою мать в одиночестве. *** Куренай обернулась и медленно отложила овощи, когда на кухню зашел Итачи. Он выглядел спокойным, даже более холодным и отрешенным, чем обычно. — Позовите ко мне Саске, — сдержанно попросил он, — я буду в кабинете отца. — Итачи, подожди, — позвала его Куренай, когда тот развернулся и хотел уйти. Итачи обернулся. Он смотрел прямо и подчеркнуто холодно. Все его лицо выражало одно-единственное желание: чтобы его оставили в покое. Итачи молчал. Он не желал ничего говорить, не хотел никого слушать, не хотел никого видеть. Его тошнило от одного вида лиц вокруг, от одного голоса всех вокруг. Ему хотелось скорее закрыться в кабинете и закурить наедине с собой. Больше ему ничего не хотелось. Может быть, даже продолжать этот день. Что они желают от него услышать? Что он может теперь им сказать? Что впервые в жизни испытывает такую ярость? Что впервые в жизни испытывает такое презрение? Что впервые в жизни испытывает такую обиду и ненависть? Итачи искренне думал, что владеет достаточным самообладанием и мудростью, чтобы подавлять такие глупые эмоции, не допускать даже самого их появления. Но это оказалось не так. Итачи нечего было сказать всем этим людям. Ему нечего было сказать и Саске, но у него не было выбора. Никто из этих людей ему не оставил выбора, и наконец-то он понял, что жило в Саске все эти долгие годы: Итачи ощущал себя безвозвратно одиноким, преданным и покинутым всеми без остатка. — Мать поговорила с тобой? — спросила Куренай. — Да, — все в том же тоне ответил Итачи. — Ты не должен винить себя в том, что случилось, — мягко сказала Куренай, попытавшись улыбнуться, но Итачи только и смог, что дернуть плечом. — Я и не виню себя ни в чем, — ответил он. А в чем ему себя винить? В чем он виноват? В том, что от них с Саске скрыли, что они родные братья? В том, что из-за того, что они не знали об этом, между ними случилось то, что не должно было случиться? В том, что теперь он снова остался один на один с Голосом своей бессонницы и призраком, а его младший брат — с черными красками? Ему в этом себя винить? Нет, они с Саске невиновны. Они единственные, кто ни в чем не виновен. Они единственные, кто по-настоящему страдал столько лет и кто вынужден будет страдать еще много лет. Они невиновны в этом. Но почему-то именно они должны влачить на себе грехи своих родителей. Они никогда не понимали их, своих детей. Они не желали видеть те язвы, что жили в них. Они закрывали на все глаза, они заставили их, детей, жить с призраками, со страхами, с одиночеством. Так в чем же они с Саске виноваты? В том, что их оторвали друг от друга, их, тех, кто был бы способен поддерживать друг друга все эти годы? Саске никогда не простит их, если узнает обо всем, и Итачи знал, что именно этого боятся все эти люди. Он не простит и не смолчит, он скажет им то, что убьет их, и да, им повезло, что Итачи не такой. Он не скажет им ничего. Ни единого слова. Он не покажет им ничего. Они не узнают, что он никогда не простит их за то, что они сделали с Саске и с ним. Не простит их за то, что снова вынужден будет оставить Саске наедине с черным мольбертом и вязкими красками, в которых тот так боялся утонуть. — Я понимаю, что ты искренен с Саске, но ты должен подумать о нем и о себе, — снова сказала Куренай. На ее губах играла неловкая и неуверенная улыбка сожаления, но Итачи она еще больше злила. Она казалась ему фальшивой и неуместной. Итачи молчал и находился здесь из последних сил. — Я прошу, прос… — Хватит, — вдруг резким, ледяным тоном отрезал Итачи: он еще никогда в своей жизни не позволял себе так жестко говорить с другими людьми. Даже когда был раздражен. Даже когда был зол. Но сейчас его уже ничто не сдерживало. Куренай замолчала, опуская глаза к полу. Она только сейчас поняла, что Итачи был на грани истерики, нервного срыва, хотя и сам того не понимал. Она никогда еще не видела его таким. Итачи был не в себе, его чудовищно спокойное лицо и строго поджатые губы прямо говорили об этом, и самым верным решением сейчас было бы оставить его в покое. Итачи холодно оглядел Куренай. — Я не желаю больше поднимать эту тему, — уже более сдержанно сказал он, но не меняя выражения своего лица. — Мне уже сказали то, что надо, мне же сказать нечего. Я сделаю то, о чем меня попросила моя мать, но только потому, что не желаю, чтобы Саске думал о своих родителях то, что думаю о них я. Он очень сильный, сильнее, чем сам понимает. Сильнее меня, поэтому он сможет забыть обо мне. Пусть он и дальше живет в этой иллюзии, ему так будет легче, а обо всем, что было между нами, он забудет рано или поздно. Но я хочу сказать одно, — Итачи категорично покачал головой, когда Куренай хотела ему что-то возразить, но тут же поджала губы, когда увидела этот нетерпеливый и нервный жест. — Я не буду вам лгать и хочу, чтобы вы знали: знание правды никогда не изменит то, что нас связывает. Уже поздно пытаться что-то сделать. Куренай вспыхнула, в ужасе и непонимании смотря на Итачи. — Да что ты… — но тот громко и спокойно отрезал: — Хватит. Куренай сглотнула, понимая, что ей лучше замолчать. Итачи сейчас был очень похож на Саске в своей категоричности. Он не желал никого слушать и твердо стоял на своем, убедить его в чем-то сейчас или успокоить было невозможно, любая попытка только сильнее разозлила бы его. Он был ранен тем, что узнал, он был ранен тем, что ему предстояло обсудить с Саске, и ему нужно было время, чтобы все понять и успокоиться. Куренай было так жаль его сейчас, так жаль его пустые глаза. Она всегда любила Итачи и никогда не желала ему испытать подобное. Но что она могла сделать? Итачи снова отвернулся, желая уйти, но спустя мгновение опять обернулся с видом, как будто что-то забыл. — Как вы узнали о нас с Саске? — спросил он. — Мне рассказали, — ответила Куренай. — Кто? — Дейдара. Итачи с непониманием нахмурился, продолжая сжимать ручку двери. — Но… Договорить он не успел, как так на кухню вошел сам Дейдара и тут же остановился на пороге как вкопанный, когда в него впились две пары глаз. Все трое молчали какое-то время, смотря друг на друга. Стояла такая тишина, что с кухни было слышно, как бьют в кабинете старые часы. Наконец Итачи, отведя холодный взгляд от недоумевающего Дейдары, снова коротко и бесстрастно взглянул на Куренай: — Я жду Саске, — сухо напомнил он, а потом повернулся к все еще застывшему на пороге кухни Дейдаре: — А ты пойдешь со мной сейчас. *** Сказать то, что Итачи был изумлен, узнав, каким образом началась вся заваруха, ничего не сказать. Да, этот день он тоже запомнит навсегда. К слову, его могут обвинять теперь в чем угодно, но тот факт, что Саске его родной, кровный младший брат, ничего не менял в отношении к нему. Ничего. Абсолютно. Если не сказать большего — этот факт только укреплял их ненормальные узы. Итачи сейчас понимал две вещи. Первая: если бы он даже с самого начала знал, что Саске - его брат, он не смог бы препятствовать тому, что возникло между ними. Второе — на самом деле Итачи предпочел бы до конца жизни даже не подозревать обо всем этом, а сейчас предпочел бы жить с Саске, даже зная всю правду. Что с того? Это ничего не меняло для Итачи. Вряд ли это что-то поменяло бы и для Саске. Они не были братьями до сегодняшнего дня и не будут ими никогда уже. Они есть и будут чем-то большим друг для друга, и Итачи был рад, что в его жизни есть именно это большее. Даже если его не будет в дальнейшем, Итачи был счастлив, что его дорогой призрак любил его хотя бы эти два месяца. Но сейчас он не хотел думать об этом. У него будет вся жизнь, чтобы подумать об этом. Сейчас Итачи думал о том, кто сидел перед ним в кресле. Дейдара. Немного младше Итачи, немного старше Саске. Учился черт знает где, работает черт знает где. Красит длинные волосы, красит ногти, носит кольца на пальцах и яркую одежду из дорогих магазинов: Итачи прекрасно знал те лейблы, которые красовались на его кофтах, джинсах, футболках, кроссовках и майках. Они были недешевыми, даже семья Учиха никогда не закупалась в таких магазинах: они всегда жили скромно для своих денег, особенно Итачи имел привычку экономить свои средства и покупать как можно более дешевые вещи: он относился к ним достаточно равнодушно для того, чтобы тратиться на них. У него с Дейдарой не было никаких отношений, абсолютно никаких, даже самых маломальских для приличия — ни вражды, ни малейшей симпатии, по крайней мере со стороны Итачи. Но на фоне того, что случилось, ему почему-то казалось, что выходка Дейдары не просто безобидная сплетня, выболтанная им случайно, а нечто гораздо большее. Именно это большее и хотел узнать Итачи. Если бы не этот человек, развязно развалившийся в кресле в своих дырявых джинсах и желтой толстовке, никто ничего бы никогда не узнал. Саске бы уехал завтра, через месяц к нему уехал бы Итачи. Все было бы так, как должно было быть. Но Дейдара все рассказал. — Зачем ты рассказал Куренай о нас с Саске? — прямо спросил Итачи, не желая делать никаких предисловий: он был не в том настроении, чтобы вести вежливые беседы. Итачи просто желал узнать ответ на свой простой вопрос, покончить со всем этим и ничего более. Он больше ничего не желал знать в этой жизни. Дейдара вдруг растянулся в улыбке. Он выглядел очень самоуверенным, даже больше, чем обычно. — Просто так. Итачи вопросительно изогнул бровь. — Просто так? — переспросил он. Дейдара снова фыркнул. На этот раз еще более самоуверенно, а в его голубых глазах заиграл тот самый странный торжествующий, злорадствующий огонек, природу которого Итачи никак не мог понять. — Да, я сделал это специально, — сказал Дейдара, продолжая своим насмешливым взглядом смотреть на Итачи. — Я ненавижу Саске. Я ненавижу тебя. Я ненавижу педиков. Какие еще причины нужны мне, чтобы рассказать все о вас, хм. Итачи заново прокрутил в голове эти слова и вдруг действительно увидел, что Дейдара смотрит на него с ненавистью. Он никогда раньше этого не замечал, впрочем, Итачи вообще не помнил о существовании Дейдары. И ему тем более была непонятна вся эта ненависть, обращенная к нему. Итачи не помнил, что когда-либо унижал или оскорблял Дейдару, даже случайно: он вообще никогда не позволял себе вести себя так с другими людьми, даже с теми, кто ему откровенно не нравился. Он не помнил, чтобы относился к нему неуважительно: Итачи всегда старался быть вежливым с другими, старался уважать чувства каждого. Поэтому он искренне не понимал, почему голубые глаза Дейдары прожигают его сейчас с неподдельной ненавистью. Почему Дейдара испытывает ненависть к Саске, Итачи мог догадываться. Саске не переносил таких людей и не скрывал того. Он не стеснялся говорить едкие слова, когда его действительно выводили из себя, а Дейдара как никто другой умел это делать, Итачи был хорошо наслышан об этом и от Куренай, и от своего новоиспеченного младшего брата. Но все же. Это не повод делать такие подлости. — Почему же ты нас так ненавидишь? — спокойно спросил Итачи, хотя мог поклясться, что еще никогда и ни к кому в этой жизни он не испытывал большей ненависти, чем к этому человеку сейчас. Это чувство было взаимным. — Потому что вы — ничтожества, возомнившие себя лучшими! — крикнул Дейдара и выпрямился в кресле. Его ненормальные глаза заблестели еще сильнее. — Потому что вы думаете, что можно унижать других только потому, что вы считаете, что вы самые прекрасные в этом мире, хм! Но вы — ничто, вы — никто, чтобы оскорблять меня и мое искусство, чтобы презирать меня и считать пустым местом! Особенно этот надменный выродок, этот паршивец! Мне всегда так хотелось плюнуть в его вычурное лицо! — Дейдара фыркнул и гордо вздернул подбородок, всем видом показывая свою неприязнь. Итачи молча и спокойно смотрел на него. Теперь, кажется, все встало на свои места. Дейдара похож на капризного, эгоистичного и самовлюбленного ребенка, что с него взять. Он считает, что то, чем он живет, должно быть всем и для других, но когда это оказывается не так, когда другие возражают ему, он начинает просто ненавидеть тех, кто посмел не восхититься им, не разделить его взгляды и остаться равнодушным к его словам. Кажется, Дейдаре не понравилось то, что Итачи не оценил его таланты, если их так можно было назвать. Не разделил его взгляды, не обратил на него внимания, проигнорировал само его существование — что ж, да, пожалуй, для Дейдары это было унижением, учитывая то, насколько гордым он был. Саске, судя по всему, повторил ошибку Итачи, только еще в большем масштабе. Что ж. Дейдара еще совсем ребенок, если не понимает, что люди не должны плясать под его дудку. С него нечего взять, раз это так, только жизнь его научит чему-либо или не научит, что будет еще печальнее для самого Дейдары, потому что в следующий раз, возможно, подлость, которую он сделает, окажется последней в его жизни. Сейчас ему просто повезло, что перед ним Итачи, а не Саске или кто-то еще более опасный. Итачи же ничего не желал больше говорить и выяснять. Он понял гораздо больше, чем планировал услышать, ему было достаточно, его тошнило от этой грязи. Поэтому он бесстрастно подошел к Дейдаре и нагнулся к нему, почти к самому его лицу, заставляя того в недоумении отпрянуть назад. — Убирайся отсюда, — холодно сказал Итачи, и Дейдара внезапно понял, что не может сказать ни слова: глаза Итачи пригвоздили его к месту. Они были все такими же холодными и непроницаемыми, но в то же время в них было то, от чего внутри что-то холодело в оцепенении и страхе. Итачи был зол. Господи, как же он был зол, и его темные глаза почти выплевывали эту злость. — Убирайся, — повторил Итачи еще более сдержанно и холодно, — иначе я тебя убью. Дейдара рывком поднялся с кресла — он и сам не понял, какая сила заставила его так подскочить, — и, открыв дверь, столкнулся нос к носу с Саске, который смотрел на него так же уничтожающе. Он был еще более зол. Только если глаза Итачи источали колючий холод, то глаза Саске испепеляли. Итачи выпрямился и глубоко вздохнул. Ему оставалось немногое. Совсем немногое. Он желал только одного: скорее покончить со всем. Если он помедлит еще хоть минуту, то не выдержит. Как не выдержал и в отчаянии разрыдался тогда в такси, где играл легкий джаз.