Во всем виноваты Гены

      Лида не стерла воспоминания о девятнадцатом сентября, но заставила себя забыть обо всем — и о том, как странно вел себя с нею Сирин, и о том особенном значении, какое для нее самой имела эта дата. Вот уже несколько лет она в один и тот же день собирала все душевные силы, чтобы прожить до вечера. Прежде она держалась лучше. Но из-за этого случая с Сириным… Лида провела день за прилавком, словно во сне, фальшиво улыбалась, отсчитывала сдачу, никому не показывая свое разбитое состояние, и очнулась только вечером, в своей квартире. В гостиной. Над осколками конфетницы из дутого зеленого стекла.       Лида прижала руки ко рту, отстраннено отмечая, что не порезалась — крови на пальцах нет, но по щекам текут слезы, высыхая на полпути до подбородка. Девушка проследила вспышку горя, словно на какое-то время стала лунатиком, и теперь пробудилась. Ноги, от природы сильные, задрожали, грозя подкоситься, но Лида устояла, подумав, что может ненароком придавить Арчи, да и пора убрать осколки с ковра, чтобы песик не поранился… Самообладание вернулось к ней в полной мере. Уже отворачиваясь, Лида поняла, почему сорвалась и в аффективной злобе разбила конфетницу.       «Школьные».       Конфеты, которые кто-то подарил еще в прошлом году — сейчас они, должно быть, стали жестче фарфора, не надкусить. Она специально насыпала их на самое дно конфетницы, чтобы не видеть, а Жанайым минувшим вечером выгребла весь верхний слой… И «Школьные» стали видны.       Лида присела на корточки и осторожно подняла одну конфетку за край фантика. Точно такую же конфету она держала в ладони на последнем свидании с Андреем.       Двадцатого числа Лида приходила в себя. Ей было плохо, как после затяжной болезни. Едва ли не хуже, чем девятнадцатого. Другая на ее месте — например, Жанайым — приложилась бы к подарку Гены, но Лида знала, что от алкоголя ей станет только хуже. Ей бы поговорить с кем, но такого человека рядом не было. Зина? Смешно, слишком многое придется объяснять, а в итоге она посчитает коллегу сумасшедшей. Жанайым? Она и так знает половину истории, все самое важное. Но тоже — нет. Лида по-настоящему ценит ее мнение и дорожит этой дружбой. А если сказать все, как есть, даже добродушная Жанайым может отвернуться. У любого понимания, у любого прощения есть предел.       Двадцать первого стало немного легче. Лида даже снова вспомнила о Хэллоуине. Пока еще отстраненно, и мысль кольнула ее неприятным предчувствием, но все же она разбила сонную дымку последних дней. Хоть в груди что-то предостерегающе шевелилось в ожидании ночи с октября на ноябрь, разум говорил: по крайней мере, ты выйдешь в люди, немного выпьешь и потанцуешь, как в старые добрые времена. Мечты успокаивали.       Это было как раз то, что требовалось Лиде в преддверии двадцать второго сентября — ритуальной ночи. Ведьмы собирались за городом, чтобы отпраздновать поворот года на осень. Помимо Лиды с Жанайым и Любови Петровны, во главе с верховной ведьмой ЮВАО Натальей Николаевной, также присутствовали еще две колдуньи, обе — лет тридцати и похожие, как сестры, только одна была блондинкой и более бледной, чем вторая, шатенка. Эти ведьмы также принадлежали древнему колдовскому роду, но предпочитали практиковать волшбу в одиночку, а может быть, в своей семейной паре, Лида до сих пор не знала их имен, а может быть, не помнила: девушки появлялись только на ритуалах, посвященных равноденствиям и сменам времен года. Число ведьм всегда должно делиться на три, по этой причине, все собравшиеся вместе нуждались друг в друге.       Наталья Николаевна разожгла костер — не заклинанием, а обычной зажигалкой. Прежде Лида недоумевала, почему верховная так редко использует магию, но со временем поняла, отчасти — на своем горьком опыте, что не нужно колдовать там, где это не жизненно необходимо. Оранжевый огонек весело заплясал по сухим веткам.       — Разуваемся, девочки, — сказала Наталья Николаевна и первая стянула полусапожки.       — Ой, а это обязательно? Я понимаю, летом было на самом деле окей, но сейчас-то прохладно, — заныла Жанайым, — я так простужусь нафиг!       Лида, расшнуровывая кроссовки, подняла на подругу взгляд.       — Весной было не теплее, но ты же не заболела.       — И вообще, в Средние века ведьмы вообще раздевались донага, чтобы быть ближе к природе, — сказала шатенка, не глядя на Жанайым. Она уже стояла босиком на жухлых листьях и перебирала наманикюренными пальцами ног, — Просто нам это не нужно. Достаточно стоп и голой земли, без асфальта или плитки.       Жанайым вздохнула и забурчала что-то о том, что в загазованной Москве колдовать сложней, чем в экологичном средневековье, а в Химках, где она жила на первом курсе — еще хуже магичится. Никто не вслушивался — все уже встали вокруг костра и взялись за руки. Жанайым присоединилась последней, растолкав плечами сестер без имен.       Наталья Николаевна негромко запела, взывая к силам природы. Лида не присоединялась, пока не разобрала слов. Только когда сестра-блондинка рядом с ней подхватила заклинание, Лида с опозданием начала повторять за ней. Подумать только, в детстве она обожала мультик «Самая плохая ведьма», а теперь сама ею стала. С поправкой — самая расхлябанная и нерадивая ведьма, а еще — самая безответственная. Лида бормотала заклинание, но не понимала, что говорит. Последние несколько дней выдались напряженными — почти вся неделя! Она устала на работе, и теперь с трудом удерживала свое внимание на словах заклятья. Поэтому, когда пламя костра взвилось вверх, стремительно разрастаясь и разбрасывая искры, Лида отпустила руки Лобови Петровны и сестры-блондинки, заслонила лицо от искр и отшатнулась. Зря! Лидина нога заскользила по прелым листьям, и девушка рухнула в неглубокий овражек.       От удара головой о землю у девушки поплыли круги перед глазами, но когда Лида перестала жмуриться, она обнаружила себя уже не в лесу поздним вечером в конце сентября — нет, она очутилась на летнем лугу под солнцем в зените. И лежала она не в канавке, а у подножия небольшого пологого холма, на котором какая-то женщина собирала на корточках цветы. Лучи солнца обволакивали фигуру незнакомки, мешая рассмотреть ее.       — Это сон? — спросила Лида, ни к кому особенно не обращаясь. Она встала и осмотрелась — кроме нее и незнакомой дамы больше никого рядом не было, да и ничего тоже. Поле, цветы, насколько хватало взгляда, простирались до самого горизонта.       Женщина на холмике поднялась с корточек. Она оказалась высокой, длинные темно-рыжие волосы струились мягкими локонами до талии и переливались, как в рекламе шампуня.       — Это реальность. Может быть, сон — это как раз то, что ты видишь каждый день?       Она сияла, и Лида не могла понять, исходит мягкое лунное свечение от тела женщины или ее одежды? Внезапно, этот вопрос перестал занимать Лиду. Женщина обернулась — у нее оказалось лидино лицо.       — К-кто Вы? Почему я выгляжу, как Вы?       Женщина мягко улыбнулась — Лида никогда бы не могла одним движением губ показать столько нежности и доброты собеседнику.       — Ты задаешь не те вопросы. И уже давно. Не столь важно, кто я, куда важнее, кто ты. И это у меня твое лицо, как раз наоборот. Но я на него совершенно не претендую, просто ты представила меня такой.       В этот момент Лида поняла. Великая Богиня, Праматерь. Одни народы называли ее Нут, другие — Мокошь, третьи — Идзанами. Гея, Анге Патяй, Йеманжа, Дану, Иштар — и она же все богини на свете, она же — сама Природа. Лида не узнала ее, хотя видела уже однажды — и потому теперь не удивилась. Она испугалась.       — О, Мать… Я не послушала тебя.       Лида хотела встать на колени, а то и просто плюхнуться на землю, распластаться по ней, переполненная горечью раскаяния и сожаления, но колени отказались сгибаться. Богиня приблизилась, хотя не шагала по земле — просто внезапно оказалась рядом с Лидой.       — Я знаю. Так не повторяй своей ошибки.       Лида не могла ответить — горло пережало стыдом и горечью. В их первую встречу на посвящении Богиня предстала перед Лидой в образе старухи в черном. Она не сказала ничего грубого, но Лида испугалась. Тогда она тоже упала, но расшиблась куда сильнее, чем теперь, даже в видении она чувствовала, как болит ее физическое тело. Богиня тогда сказала ей: «Ты можешь быть ведьмой, если хочешь. Но никогда не колдуй! Выполняй ритуалы, следуй движению луны, но не твори волшбы!»       Была ли Богиня неправа, выбрав строгий образ? Бывают ли вообще богини неправы? Или, быть может, она знала наперед, что Лида забудет о предостережении и уже через месяц сварит любовное зелье? Лида раньше много думала о том, как сложилась бы ее жизнь, если бы она последовала мудрому совету не касаться магии. Особенно часто — в сентябре. Каждый раз от воспоминаний ее накрывала волна вины, в тот же миг раскаяние затопило девушку с головой, лишая возможности дышать и мыслить на минуту.       — Проснись для жизни, Лидия. — Руки богини коснулись ее щек, но Лида ничего не почувствовала, даже движения воздуха, — Спроси себя, чего ты на самом деле хочешь? Позволь себе жить, радоваться и пылать. Откройся подруге, влюбись в мужчину, ешь, танцуй, пей, пой, рисуй, твори! Хотя бы прими ванну с пеной.       Богиня заливисто захохотала, сияя все ярче, и Лида зажмурилась. Ей словно вложили под веки две серебряные монеты — или две маленькие луны. Свет не уходил, как бы она ни закрывала глаза. И тогда Лида их распахнула, но теперь вокруг была одна лишь темнота.       — Ванна… Да, ванна мне бы не помешала.       Лида постепенно начала различать окружающие ее предметы. Давно стемнело, и деревья высились, как стены бесконечного дворца. Вдалеке догорал костер. А рядом, сливаясь с ночью, стояли ведьмы. Как только они увидели, что Лида открыла глаза, сразу облегченно заохали, Любовь Петровна вознесла хвалу Богине. Жанайым подала Лиде руку, предлагая помощь, но Наталья Николаевна придержала младшую ведьму за запястье. Склонившись к самому лицу Лиды, старшая спросила:       — Ты в порядке? Голова не кружится? Можешь сама подняться?       — Кажется, да, — Лида пожала плечами, приподнимаясь на локтях. Чувствовала она себя не хуже, чем до видения, вот разве что нечто кололо под лопаткой…       Лида пошарила рукой позади себя и достала половину от черенка своей пластмассовой швабры. Вздохнула.       — Так и знала, что нужно было покупать нормальную, из дерева.       Жанайым прыснула. Любовь Петровна завела долгую речь о том, как в ее время все хозяйственные товары делались на века, на огородных граблях до самой Лысой горы можно было слетать и вернуться. Лида не слушала. Она встала, и тут Наталья Николаевна шепнула ей на ухо:       — Это ведь была Она, Ее визит? Ты на самом деле не поскользнулась?       Лида мотнула головой. Многие ведьмы рассказывали о том, что открывают им боги и духи, но держать такое в тайне не возбранялось. Общение с богами было таким же личным, как разговор с родителями. Каждая сама решала, хочет она поведать соратницам о своем общении с высшей сущностью или нет. Иногда Богиня или дух приказывали — оповестить всех или же молчать под страхом смерти. Оба раза Лида получала сообщения для одной себя. Как тогда она никому не сказала, что именно произошло на ее посвящении в ведьмы, так и теперь не собиралась вдаваться в подробности.       Выворачивая карманы в поисках мелочи на билет до дома, Лида думала, что, быть может, она неправа. Чем закончилось ее желание сохранить разговор с Богиней в секрете в первый раз? Ничем хорошим. Есть ли какая-то закономерность между тем случаем и этим? Внезапно налетевший холодный ветер сбил ее с мысли, и Лида застегнула куртку, поеживаясь.       Ведьмы скинулись Лиде на билет — точнее, билеты, и ей вполне хватило на электричку, метро и автобус. Девушка ехала, чувствуя песок на ступнях и пробирающийся под куртку осенний ветер, подло усиливавшийся на станциях метро, но думать ей удавалось с трудом. Казалось бы, после такой значимой встречи — и с кем! Лиду должно бы трясти от пережитого, она ведь разом ощутила и страх, и благоговение, и стыд, и восторг. Но ее состояние больше напоминало усталость после двух часов в бассейне. Лида едва не проспала сперва свою остановку в метро, а затем — подошедший автобус. Он был почти пустой, и Лида уж было собралась хлопнуться на ближайшее сиденье, подложить ладонь под голову и вздремнуть, опершись на стекло, но подумала, что так она до автобусного парка может прокемарить. И она встала напротив двери в середине салона, просунув руку в кожаную петельку.       — Эй, эй!       Девушка обернулась на звук и изумленно вскрикнула. По салону к ней шагал Гена. При чем, действительно шагал, не держась за поручни, словно автобус и не трясло на поганом бугристом асфальте.       — Привет, носатенькая, — он улыбался.       — Не пошел бы ты туда, где солнце не светит? — она тоже улыбалась. Хотя, конечно, после такого обращения не стоило. Однако иногда мы улыбаемся вовсе не от радости, скорее, от смущения.       — Вот уж не думал, что встречу тебя здесь.       — А автобусе? — Лида вскинула брови. — Почему?       Гена протянул руку, указывая куда-то на плечо собеседнице.       — Ты носишь велосипедную куртку, но у тебя нет велосипеда?       — Ага, катаюсь на кое-чем другом.       Геннадий ухмыльнулся.       — Гусары, молчать, — фыркнула Лида, беззлобно пихая его в плечо. Она имела в виду метлу, но Гене-то так просто не скажешь.       — И все же. Смотри-ка, судьба нас прямо-таки сталкивает постоянно вместе.       Лида покачала головой.       — Мы живем в одном районе. И, не считая того случая, когда я тащила тебя на плече, ты сам приходил.       — Ох, и правда.       Ближе к полнолунию его обоняние возрастало, но теперь, вместе с месяцем шло на убыль. Однако Лида пахла ярко и дурманяще — лесом, травой, осенью и летом одновременно. Некоторые женщины временами ощущались для Гены иначе, чем другие, и, хоть он не знал, что это означает, подозревал, что дело в пригодности к спариванию, то есть, к отношениям, скорее. Однако Лида выделялась среди них всех. В ней было нечто поистине волшебное, отчего Гену тянуло зарыться носом ей в волосы, обвернуть в круг своих рук, спрятать за своим телом…       Автобус подскочил на лежачем полицейском, пассажиров тряхнуло, и Лида с Геной тоже подались друг к другу невольно. Гена при том качнулся против движения — в общем-то, он просто изображал, что потерял равновесие. Лида не раскусила его обман, но вспыхнула и отшатнулась. Он видел даже в скудном желтом свете салона ее румянец, чувствовал, как она смущена, хотя они едва соприкоснулись через четыре слоя одежды — футболка на нем, на ней, его косуха, ее велосипедная куртка. Непреодолимая пропасть.       — Мне пора, — сказала Лида и юркнула к двери, — моя остановка.       Она нажала на кнопку выхода и выскочила из автобуса раньше, чем Гена успел сказать «Разве?» — он прекрасно помнил, где на самом деле расположен дом Лиды.       Она вышла на две остановки раньше.