в мае юнги сбегает в космос

в какой-то момент май для намджуна заканчивается – заканчивается в бледно-розовых разводах, в сливово-грифельных волнах, что еще по покатым крышам и где-то выше. заканчивается. в какой-то момент юнги для намджуна тоже заканчивается – искажается странно в рассыпающемся сознании, застывает в том тощем теле – подросток, острый и горделивый, вздернутый оскал губы и чертовки классная кожанка. он застывает в том – тепло и приятно обнимать такого юнги, когда вокруг ветер, волны, мокпо – май. май истерически смеется ледяным ветром, май истерически выплескивается свинцом из-под волн и небо – камнем, серой глыбой, но ему – намджуну плевать – в руках юнги, на губах юнги, под кожей юнги – вклинивается в намджуна спертым дыханием с обкусанных губ. такой юнги – его хотелось обнимать и гладить – греть – вечно холодные руки на собственный горячий живот и пледом сверху – чтобы не сбежал. вот только образ теплого и такого близкого юнги загорается всего одним моментом – когда этого – а в глазах пустой свет, а в глазах неоном ночь – и отрезвляет – коленями об кафельный пол и бедра сводит судорогой. \жалок – как же он жалок\ пара салфеток из автомата на противоположной стене ситуацию не спасают – выдирает их почти’ из полированного нутра и с остервенением трет – только вот ими не стереть эту грязь. только вот от омерзения и ненависти к себе желудок болезненно сворачивается. вспышки. намджун просто не может представить себе того мужчину в белоснежной форме, которым должен был стать юнги. там еще блестящие погоны и начищенные до скрипа ботфорты – и это уже не мин мать его юнги, а целый космонавт, который сделает ручкой на прощание и свалится в неизвестность. а намджун нет – он и дальше хранит на повторе драные на коленях джинсы, чужие разбитые губы и первую сигарету на двоих – хранит, как когда-то матушка хранила абрикосы да персики в варенье, запечатывает то приторное тепло, что на зубах не растаявшим сахаром – встает с пола, отряхивает брюки, проводит остатками салфеток по выпачканной дверце кабинки и приводит в порядок рубашку. он – ким намджун, ким намджун, который делает ставку на свой голос и размахивает им, как красным флагом, когда забирается на высокую кафедру и проект перед высоким собранием. намджун молчит, они молчат – – убогий, а тоже лезет. разнимает-таки губы мужчина с сонными глазами. на черной папке намджуна красный крест и пометка – не годен. его проект отправляется в урну – мир меняется стремительно слишком, а ким намджун уже изжил себя. новенький сверкающий мирок его не принимает, а юнги нет, чтобы заглянуть в глаза и заставить рассмеяться, чтобы как в детстве – юркий язычок между розовыми от арбузного сока губами, когда он корчит гримасу перед тем – бывай и через изгородь. намджун сходит с кафедры и гулко хлопает дверью. сам себе напоминает обломок допотопного корабля, который носит по неону космоса и никак не прибьет хоть к какой-нибудь орбите. когда-то намджун учился мечтать, а юнги посмеивался над ним – а теперь дышать нечем. а теперь все не важно. – дыши, дурак! перед ним обеспокоенное лицо сокджина и намджуну становится внезапно стыдно – в руках испорченные салфетки в белесых разводах и ему кажется, что сокджин – взрослый и надежный сокджин – он знает, что здесь произошло. – ты в порядке? сокджин протягивает ему руку и помогает встать. среди прочих хёнов и сомбе один ким сокджин умудряется заставить намджуна упаковать свои двадцать три года в стандартную униформу и не уходить в сумерки окончательно. намджун понятия не имеет, какой пиздец творится в голове у старшего, но это его вроде как не касается, просто сокджин – единственный человек в этом чертовом штабе, который тоже вроде поврежденного бота, но его хотя бы уважают – боятся. потому что ким сокджин он может кричать и ругаться, громко стучать ногами, а другие лишь прикрывают глаза в виду его внутренней и внешней ослепительности. стучит и ругается он обычно из-за или ради кофе, а вот на все остальные проявления человеческого кретинизма – неизменно улыбается, вот только потенциальные кретины после таких вот улыбок подозрительно быстро исчезают из штаба – пусть лучше кричит. ким сокджин – тот еще мудак, но это никого вроде бы не волнует – у него знакомства за ручку с серьезными ребятами из высших эшелонов и личный кабинет на последнем уровне. и никто до сих пор не знает, над чем он работает. как так получается, что именно такой человек восполняет намджуну суточную дозу любви по хрипящей видеосвязи, намджун понятия не имеет. сокджин – сонный и растрепанный – даже немного похож на человека, а не на того идеального мудака в очках, который с черным кофе в белых руках. но когда этот – человечный, ага – сокджин внезапно отключается, в намджуне опять что-то надламывается. не так, как тогда – но тоже ощутимо. но это сокджин. сокджин, который через три часа вваливается к офигевающему намджуну домой и спасает объятием. на кровать он намджуна буквально утягивает, прижимает к себе крепко-крепко – ты дыши, намджун, слышишь? ты просто дыши. и все обязательно наладится. намджун ему не верит ни на секунду, потому что все его слова – правильные и красивые – как те покореженные винтики, которые чинит намджун, как все те разбившиеся ракеты и так и не взлетевшие спутники, которые намджун пытается спасти – подлатать. \намджуну пора подлатать себя\ в люминисцентной тишине сокджин немного костлявый и дискомфортный, потому что ему намджун плакался о том, что заставило его когда-то размашистым шагом за юнги – но намджун забыл как-то, что юнги – он все также недостижим. не стоило забывать, ким намджун, не стоило. сокджин засыпает первым, а намджун кусает губы – греет шею под чужим дыханием, а руки сокджина все также крепко – к себе. такой ким сокджин – он когда-то – сегодня, завтра, вчера – появился в жизни намджуна и бережет его. \сокджин тоже задыхается от концентрации глухого отчаяния, но этого намджуну знать не положенно\ утром намджун злой и нервозный. он хрипит сокджину, чтобы тот убрал клешни и почти пинает его в ответ на недовольное бурчание. он готовит горький кофе – сокджин брезгливо морщится каждый раз – и оставляет кружку на белоснежном подоконнике. он оборачивается к сокджину. свет опять – как в то утро-ночь, когда намджун еще – – ты красивый. \красивый, красивый, красивый, красивый, красивый, красивый, красивый, красивый, красивый, красивый, красивый, красивый, красивый, красивый, красивый, красивый, красивый\ в чужие дрожащие плечи. сокджин в розоватой пелене рассвета какой-то почти-нежный. губы намджуна ломает усмешкой, когда он смотрит на него сверху вниз. ему уже давно плевать какой это город, страна, планета, ему неважно кто здесь – рядом, далеко или близко – а то, что юнги где-то здесь – намджун уже перестал в это верить. \когда-то мы хотели разделить звезды, миры – космос – на двоих, а затем они разделили нас\ долго – слишком долго – юнги для намджуна – как новое ракетное масло – обжигает воздух горячими потоками – даже не так – горячий кофе из автоматов в коридоре и май – горячий, слепящий май опять слепит воспоминаниями. мин мать его юнги свалил куда-то чертовы четыре года назад и все равно умудряется сжигать ким намджуна. вот только и в истории такого вот намджуна наступает тот момент – день, месяц, год – когда тот самый мин юнги – юнги, который сверкающие спицы и сам он птица – пироги, яблоки да патока потоками – он из обжигающего становится просто теплым. и отследить этот момент сложно – почти невозможно для намджуна, который после черты неудач, после милых посиделок с дорогими коллегами, когда еще небольшой отпуск в медпункте из-за слишком уж пристального внимания к его яркой особе – \тебе говорили помалкивать, уродец?\ после бесконечных посиделок в ангарах с очередными искореженными лопастями, после тех блядских ночей, когда хочется выблевать свои внутренности, а сокджин несется к нему и взламывает код – самоуничтожение – перебирает отросшие волосы, а намджуну хочется взвыть – за всем этим образ юнги – образ светлого и теплого юнги – он блекнет как-то. нет, не выцветает совсем – его нельзя просто вырвать и выкинуться – мин юнги слишком давно врос в ким намджуна – он просто уходит за кулисы, сматывая за собой вереницу боли, которая из – сломана нога – обезболивающее – превратилась когда-то в душевную и перемолола ким намджуна. \чтобы вытравить его до конца понадобится сотня лет – намджун не уверен, что переживет очередной май\ постепенно все вроде бы становится чуточку лучше – намджун учится жить и улыбаться, учится становиться душой компании, переживает свое двадцать четвертое рождество и почему-то не рекомендует сокджину съебать подальше, когда обнаруживает его рядом с собой в очередное утро. и все это не заново – просто чуточку по-другому и – как хочет верить намджун – чуточку лучше. вот только май в самом разгаре и лучше бы намджуну об этом не забывать.