в мае юнги сбегает в космос

когда сокджин говорит – пойдем со мной – у намджуна в голове не щелкает оглушающим фейерверком. когда сокджин говорит – я решил устроить штаб на мокпо – у намджуна перед глазами не взрывается канистра майских красок. намджун вырастает и только расшаркивается в стиле того времени, когда новости еще издавались в бумажном формате. поэтому на эти вежливые реверансы сокджина лишь благосклонно прикрывает глаза и возвращается к докладу об очередной модели белоснежного спутника – спутники намджун все также ненавидит, как и все, что выше самолетов. вот только сам намджун все еще за высокой кафедрой и убогим его уже не называют – про таких тактично молчат. ким намджун теперь главный техник и в его жизни все понемногу налаживается. на предложение сокджина – флайкар – новенький с системой стабилизации управления по последнему слову – намджун скалится немного злобно и отодвигает его в сторону. у него раритетность взглядов – допотопные корабли должны держаться вместе. поэтому он – темное пятно лодки на свинцово-дымчатой заплатке моря. одинокий росчерк белесой краски с днищем – зеленый ил – старенький паром из того детства, где губы разбитые и колени – арбузным сок сладостью по щекам и пальцы липкие. – дядя, вы все еще берете пассажиров? мужчина в замызганной шапке внимательно вглядывается в бледное лицо напротив и нехотя – как бы ни так – протягивает ладонь. бумажные деньги – тоже раритетные – как и смятый немного билетик – смазанные чернила – влажно. на мокпо всегда идет дождь. ветер промозглый – он вяло гонит по небу обрывки облаков – небо нависает низко-низко – по нему в почти сумерках пробегают разноцветные всполохи – намджун морщится на каждый из них до зубного скрежета – новые спутники пригоршней и что-то про китайско-американскую базу на сатурне среди горячего сегодня утром. намджун кутается в серое пальто и старается дышать. грудь забивает камнями и соленым запахом – в ушах крики чаек и успокаивающее урчание борохлящего мотора. берега давно уже нет. ветер сносит слова с губ покореженного мужчины, а намджун качает головой – чай он давно не пьет. только кофе – чай, какао, клубничное молоко – мин юнги – в коробку с воспоминаниями – не небрежно, нет – аккуратно. вокруг обрывками туман и продолжение тумана – куцые тучи – тишь да крики чаек. ким намджун прикрывает глаза – голова падает на грудь – раньше бы спутанная челка на лоб, а сейчас нет – универсальная стрижка. этот паром, старик в драном кителе и он – ким намджун, в котором из прежнего – нежная любовь к странноватой одежде и что-то трепетное к обшарпанным забегаловкам в американском стиле, находить которые все сложнее – и это все странно похоже на – обрывистая мелодия из картавящего приемника с острыми усиками из того детства, где еще аромат топленого молока и паровые булочки – приятно греют руки ему и мин мать его юнги, который вечно холодный постфактум. ким намджун слишком устал или просто эти – молоко, море, чайки – странно действуют на него и ему почти кажется, что совсем скоро пристань, а там мин юнги в его старом бирюзовом свитере и босыми ногами на битой гальке. он почти видит – собственной ладонью к чужой щеке – холодная – и чуть заметная дрожь продрогшего тела – родного, уютного тела – уткнуться в спутанные волосы – краска и что-то сладковатое – человек напротив. и намджун ловил бы эти движения, чтобы не забыть никогда. а это уже больно. становится слишком – горьковатая трогательность – грустно. на губах арбуз и сливовое варенье, на коже золотая пыльца чужого тихого смеха – мин юнги двигался резко – тугая скрученная пружина между ребрами – и свет – чужой неоновый свет – затухал ближе к кончикам пальцев, переходил в бледно-розовый на майских рассветных улицах – таким же розовым отливали четко очерченные губы и покрасневшие от холода мочки ушей. ким намджун теперь аккуратный до скрежета – он больше не падает и не задевает нечаянно вещи – пластыри на дырявые руки клеить больше некому – но сейчас – прямо сейчас – откуда-то из груди сочится розоватая – будто специально подкрашенная – жидкость. рана так и не зажила. проходили недели, а они все также топтались на месте. сокджин истерил и ничего не объяснял. они называли это помещение штабом и намджуну казалось, что здесь дышится легче, а теперь он начинает задыхаться. они бродят по пустым комнатам и напоминают намджуну буйнопомешанных – сокджин точно напоминает со своими голодно-жадными взглядами на тэхена, у которого разве что поперек лба не написано – ебанутый. намджун видит его в первый день, но почему-то давит в себе правильное очень желание помахать тэ средним пальцем на прощание и выставить за дверь. дверь тэхен так и не прикрывает, а намджун очень внезапно для себя пускает ржавого ближе к кончикам волос тэхена в свою постель и позволяет обниматься. тэхен даже не обнимается – он цепляется за намджуна – обвивает его руками, ладонями за чужие ребра, щекой в сорвано двигающуюся грудь и ноги переплетает. а намджуну тепло – этот тэхен слишком – тонкое дрожащее тело пронизано мириадами эмоций, ювелирными почти ощущениями и чужое сердце раза в два быстрее, чем у него – намджуна. и тэхен совершенно точно загибается, потому что сокджин не выпускает его из штаба и ухмыляется криво и недобро, когда помятый тэхен выползает из спальни намджуна утром – правда все тот же сокджин уже ближе к обеду вытирает чужой горящий лоб влажным полотенцем и накачивает тэхена какими-то таблетками. намджун ничего не спрашивает – сокджин смотрит так, что лучше ему ничего не – и дальше. просто ночью тэхен пробирается к нему в спальню, приподнимает край одеяла и позволяет обнимать в ответ – утыкаться в острые ключицы и отключаться хотя бы ненадолго. теплый – и этого намджуну достаточно. вот только тэхен медленно подыхает, сокджин все также истерит, а намджун совершенно не понимает, что он тут вообще делает. наверное, самый нормальный тут – чимин. и намджун понятия не имеет, что он тут делает. чимин – паровая булочка внешне – такой весь милый и добрый до приторного – от этих милый и добрый отчетливо несет суицидом. вот только намджун помнит его тем парнем, который еще огромное мороженное для него с юнги на пару, потому что – хён, ну мы же бедные школьники – и намджун покупает опять очередную сладкую гадость. а увидеть его здесь – полная неожиданность. теперь у чимина мертвый диалог с тоненькой девочкой – девочка уже четыре месяца не отвечает – чимин продолжает рассыпаться улыбчивыми смайликами и листать сотню-другую совместных селфи – на них у чимина глаза еще теплые и улыбки счастливые. чимин больше не улыбается. криво усмехается, каркает в ответ на чужие шутки, но не улыбается. чимин несчастен. они все несчастны. и намджуну хочется всех-всех спасти. май в этот раз какой-то лихорадочно-бледный. на виске у тэхена темнеет синяк и губы искусаны. намджун думает, что тэхен – этот май. он прижимается собственными губами к чужому лбу и замирает так ненадолго. тэхен позволяет, чимин листает свои фотки, сокджин хлопает дверью. а намджун все стоит и стоит – это губами ко лбу – нежно, будто он пытается разбудить – его, себя. мокпо мягко качается среди волн – тихо и спокойно. запах моря, запах океана. русалки смеются над ними почему-то надорванным голосом чимина – и намджун слышит этот смех из мутной глубины – из толщи зеленой воды. этот май похож на пустоту. цветение быстро затухает и этот бледный зеленый на сотни метров в глубину. сквозь низкие облака свет льется мягкий, нереальный почти – серебром. на мокпо никак не пойдет дождь, а такое вот небо – авансом. все меняется почти на исходе месяца, когда внезапно зацветает – белый и розоватый – сухая яблоня во дворе. намджун обхватывает собственные костлявые плечи и жадно дышит – пахнет сыростью, пахнет морем, пахнет болью и почему-то смертью. он вдыхает эти запахи и старается не шевелиться. в распахнутых дверях мин мать его юнги и в его карманах нет недозрелых яблок. намджуну кажется, что его срывает на истерику, потому что когда непослушными губами – – мы все в этой жизни провалились. юнги странно покачивается – будто в сторону намджуна – но так и не делает тот самый шаг. стоит себе на пороге и жадно – с недоверием – рассматривает коротко стриженные волосы и выбитый на запястье код – идентификационный номер, серия. – какого черта, юнги? нахрена ты вернулся? сидел бы там наверху. намджун почти шепчет – сипло и надломлено. за окном девятый вал и чайки. юнги все также стоит и юнги почти не изменился – нет того мужчины в белоснежной форме, которого так не хотел видеть намджун – его просто нет. есть толстый шарф, мешковатое пальто и нервные пальцы курильщика. а еще выжженные будто волосы и кожа – бледная слишком. тонкая сеточка сине-красным по воспаленным векам. – ты продал свой голос? веселится внезапно намджун и он бы соврал – чертовски соврал – если бы сказал, что не хотел бы юнги и космос пинает его и посильнее – к нему, намджуну, который на земле якорем. ведь все уже давно не круто и не сложно тем более – нет больше дурацких конфликтов нежных чувств, чердаков, липовых аллей, драных джинс и нереальных мечтаний. есть только – – у меня все было дерьмово. а теперь и у тебя тоже. юнги все молчит, а намджун встает порывисто и свистяще выдыхает. – но так даже лучше. там \космос\ опасно. на небе спутников – пригоршни – можно и без телескопов насчитать с дюжину – а намджуну и назвать – сам запускал многие. он позволяет себе обхватить ладонями лицо юнги и почти прокричать – чайки его заглушают – – хватит смотреть наверх. он говорит еще и еще, а потом просто молчит – цепляется за чужие тонкие слишком плечи, прижимается горящими губами к холодной коже – ближе – руки намджуна дрожат, юнги не шевелится. – ты не так понял, намджун. теперь я смогу оторваться от земли. и намджуна разбивает на части в настоящем. дальше на повтор – чимин листает свою сотню фото, тэхен стабильно загибается, сокджин опять истерит, у намджуна лопается голова – сокджин сообщил-таки начальные параметры будущего аппарата, а юнги – с юнги – кровь на руках и футболке – когда он выходит из лаборатории сокджина – и лицо почти серое. у намджуна все болезненно дергается, когда этого юнги на кухню и оттирает кровь с перекошенных будто в почти-крике губ. – это того стоит? юнги молчит. намджун уверен, что он дурак, потому что ему опять хватает – и этого хватает – юнги перед ним – холодный и белесый как этот чертов май – он позволяет и поддается, когда намджун переплетает с ним пальцы. кажется, глупость затевает не юнги – намджун не может захлопнуть коробку с воспоминаниями и подняться с колен. – наша миссия – в трех кварталах отсюда паровые булочки, а в магазине напротив сладкое молоко. заговорщицки шепчет намджун и тянет юнги за собой по яблочно-вишневой улице. сырой туман прогибается под каждым шагом, у юнги в глазах битым стеклом и намджуна, кажется, – опять положительно в определенную сторону.