в мае юнги сбегает в космос

когда-то юнги – сиреневый мальчик, что подыхает на изъеденных маем улицах. ему страшно – май превращается во что-то неконтролируемое – марс в его голове начинает таять, рассыпается яблочной пылью. и чимин. чимин, который приплывает на старенькой моторной лодочке и тоже знает, как быстро и безболезненно вскрывать запечатанные двери маяков. вообще у юнги под ребрами стучит что-то вроде – бессилен – когда чимин заходит в обжитые за столько месяцев комнаты и неряшливо вытряхивает рюкзак нутром наружу на так и не застеленный матрац. сам валится поверх мятой одежды и пялится в потолок с совершенно дебильной – по мнению юнги – улыбкой. – ты ведь меня не прогонишь? парень поворачивается набок и подпирает ладонью щеку – в глазах звездочки, на носу золотой кистью пыльца – давит на жалость или – юнги ничего не отвечает. разворачивается просто и уходит из комнаты – лязг металла об металл осыпается на голову чимину – за закрывшейся дверью остается чужой дрожащий смех, а юнги на велосипед – сверкающие спицы и сам он птица. так потом и выходит – просто не сумел вовремя выпихнуть – чимин вцепляется в него мертвой хваткой и не планирует отпускать, а юнги сворачивает очередную статью – глаза чимина расширяются в удивлении – – у американцев самые передовые технологии. почему-то краснеет юнги в ответ на чужой восхищенный взгляд и засовывает журнал поглубже в рюкзак. небо все в разводах – бледно-розовый – и так сутки напролет, лишь к вечеру немного багряным – сумерки затухают, бухточки наливаются малиновым, а юнги убредает в сторону пирсов. чимин все еще маленький, хотя и всего на год младше. он готов таскаться за охрененным слишком старшим, а тот улыбается в слабом свете фонаря – мяч упруго стучит и пружинит – у юнги рост как у девочки и запястья хрупкие – а чимин почти пищит от восторга когда – его – хён обводит долговязого парня и забивает трехочковый. сердце заходится бешеным пульсом, вечер похож на костлявый рыбий скелет, а чимин хочет убиться об стену, потому что – его – ага, как же – хён вообще не особо тактилен, но долговязого парня зовут намджун, и ему-то он позволяет – всеми конечностями на себя и завалиться на лавочку. когда намджун все же сваливает, а чимин валится на нагретое дерево рядом с милейшей улыбкой, юнги косо ухмыляется и отодвигается подальше – – жарко. чимин притягивает к груди колени и сам себе напоминает дурацкого брошенного щенка, но юнги клевый. и ничто не отменяет этого факта. вообще у юнги репутация не очень, а вот крутая кожанка очень даже. он уже курит и ждет чимина, подпирая худыми плечами перила. у чимина рюкзак едва ли не больше его самого и он смотрит на юнги – кажется, чертов мин юнги вырвался из ада и хвала богам, что в этом аду не оказалось достаточно прочных замков, чтобы остановить такого мин юнги. чимин не знает, хорошо ли его хён учится – да и не важно это. юнги умный, даже не так – интересный. у него в голове полный бедлам и все не так. у чимина в голове хотя бы какое-то подобие четкости расписания – белоснежный лист, а поверх кривенький почерк первоклашки, а юнги с трудом поднимает себя на четвертый этаж чужого дома – опухшее лицо и опять замерзшие пальцы – чимин потом подарит ему лиловое безобразие, а юнги скривится, но напялит дурацкие перчатки и так с десяток лет – он опять ночь напролет наушники, книга, высотки тонкие и сверкающие через слой облаков. или намджун. после него на маяке всегда остаются смятые подушки. поэтому когда юнги сонный и забивает эфир какой-то попсовой песенкой – из наушников что-то хрипло сипит – и падает на теплое сидение автобуса, у чимина почти привычно в голове транспарантом – ‘юнги-хён классный!’ он почти боком втискивается на сидение рядом, потому что юнги развалился и ему пиздец как лень сдвигать конечности вместе, но чимин не против – он тычется подбородком старшему в плечо, а юнги усмехается – кривая усмешка на бледном лице – сдвигается в сторону, усаживает мелкого удобнее, а чимину уже хочется подпевать дурацкой попсовой песенке, которая вообще непонятно как в плейлисте у юнги, а когда он гладит зардевшегося чимина по волосам – мин внезапно понимают, почему мурчат кошки. он бы и сам сейчас замурчал. мин юнги его май. заводи все также становятся ализарином, юнги все также безошибочно находит красную планету на любой карте и чайки возносят крикливые молитвы по всему острову. они опять на маяке, и попасть домой вряд ли выйдет ближайшие пару часов, потому что по небу тяжелые серпантином бардовые облака. и если юнги к любым облакам в общем-то равнодушен, то чимин ненавидит эти злосчастные грозы – жуткий пурпур вихрей затухающего на закате дня приводит чимина в ужас. а юнги спокойно жует кислые еще яблоки – они не должны быть размером с абрикос, горько-зеленые в красную крапинку – и у чимина заранее болит живот от одного взгляда на них – а юнги хрустит этими яблоками и даже не морщится. гром первым раскатом проносится по острову, но чимин этого почти не замечает. яблочный сок по трещинкам на обветрившихся губах старшего – окрашивает их каким-то чуточку темноватым тоном – сочный, насыщенный. а чимину почти хочется хныкать, потому что он готов даже кислые яблоки, чтобы быть чуточку ближе, а юнги умудрился прикончить полный пакет. у чимина в голове транспарантом - ‘юнги-хён клевый.’ и еще чуточку ниже – уже не на транспаранте, а в воздухе – хочу. у юнги взгляд вопросительный и требовательный, а чимин смотрит загнанно, а затем цепляется за чужой растянутый свитер – долбанный ким намджун – и неловко прикасается своими губами к мин юнги. сердце готово выпрыгнуть от восторга – пальцы судорожно комкают тонкую ткань, а глаза закрываются – страшно и приятно до чертиков – вкус кислых яблок на чужих влажных губах кислит уже у него на языке и чимин резко отшатывается, смотрит на юнги – а тот глаза даже не закрывал – следит из-под полуопущенных ресниц за краснеющим резко пак чимином, а тот то ли скулит, то ли всхлипывает, продолжая комкать чужой свитер. у чимина, кажется, поднимается температура, потому что в голове все ошметками и к юнги хочется прикоснуться до чертиков – прикоснуться, обнять руками и ногами – придавить к полу, но юнги не позволяет ничего. он мягко отстраняет чужие руки и успокаивающе гладит острое колено – чимин залипает на чужие тонкие пальцы и все никак не может вспомнить, как правильно дышать. за окном уже вовсю гроза, но чимину плевать. он сам себе напоминает рожок клубничного мороженого, который забыли на подоконнике в полдень, а юнги кутает его в плед и укладывает головой на свои колени. – какой же ты все-таки идиот. а чимин опять почти мурчит – чужие пальцы путаются в пропитанных солью и морем волосах. май застревает и в чимине. вот только чимин пока еще не знает, что ближе к маю люди обычно ломаются – узнает он об этом еще через пару месяцев, когда юнги чем-то кроет – это что-то большое и страшное и улыбается юнги в два раза чаще, чем обычно. а сейчас пак чимину холодно. ему, блядь, опять слишком до одури холодно, а за окном темнота. кабина на десяток человек, а в ней один всего пак чимин и он почти с ужасом понимает – прошло не так много лет, а этот орбитальный лифт, эта луна, которые когда-то вящий восторг – в том числе и у мин юнги – они не нужны никому больше. звезды за стеклом разбитыми сталактитами – как и тогда, в тот вечер, когда в мин юнги что-то сломалось и потухло, а чимин ничего не сумел с этим поделать. он ведь маленький брошенный щенок – был таким и таким же и остался. может поэтому и едет сейчас в орбитальном лифте с динамитом в рюкзаке, который едва ли не больше мелкого пак чимина. вот только его старый дом уже давно под снос и некому подпирать перила худыми плечами. пак чимин просто хочет, чтобы эту блядскую луну и этот чертов май ампутировали.