в мае юнги сбегает в космос

в начале лета все становится совсем хреново. крестов на календаре и в жизни становится на один больше. у чимина мерзнут руки – ему бы спрятать в перчатки, но май, перчатки – серьезно? ранняя осень в конце лестничный пролет ‘весна’ – а ему холодно. ему чертовски холодно. особенно в этом гулком помещении. чимин не знает почему – тонкий цветочный аромат, морской бриз на щеки – и почему именно ему. но от холода хочется залезть под батарею. и от кофе уже воротит. он все листает сотню-другую селфи где еще он, улыбки вязкие и липкие – горят белым с периодичностью один к пяти, потому что юнги и гирлянда, кажется, немного неисправна. а рядом юри, которая когда-то паровые булочки, юри – поворачивает ключ в замке, выкапывает чимина из вороха одеял, вытряхивает его и обхватывает поперек груди крепко-крепко после той ночи, когда юнги вроде бы ампутировали и не особенно качественно. и казалось – им обоим казалось – что сил выйти на улицу больше нет, что гирлянда горит белым гораздо-гораздо чаще одного к чертовым пяти, что внутри остался только ветер и блестящие пайетки вместо звезд. тогда и появилась эта юри, тогда и появились эти – слишком – нужные объятия и с надрывом улыбки у порога, потому что это чертово – – я дома . больше никто не решался произнести. а потом они оба как-то поистрепались. вместо пекарни теперь бар, вместо паровой булочки бутылка мартини и звезды окончательно вывезли на металлолом. и чимину страшно. его тошнит. от себя, от этих сотни-другой, от своего страха. четыре года – четыре блядских года – это ведь не много – \много-много-много\\ и все это слишком похоже на – в ящике с вещами чимина яблочные огрызки – не как у юнги из карманов – с абрикос размером, зеленые и горькие – и на парте размашисто – ‘неудачник’ чимин поджимает губы и упрямо трет ластиком – ластик ломается, карандашный стержень вдавливается слишком сильно – на блестящем лаке лопнувшая полоса. через урок он обнаруживает собственные учебники и физкультурную форму в мусорном ведре – издевательства и милые улыбки одноклассников. еще через два в столовой – он не хотел, но так уж случайно выходит – обрывок разговора учителей, что нужно что-то делать, что дети – эти милые добрые улыбчивые – ублюдочные – детки – они слишком – удушливое жестокость поднимается волной. и чимин почти задерживает дыхание, но ни завтра, ни через неделю учителя так ничего и не делают, а юнги, чтобы сбежать к нему и уткнуться теплым носом в макушку – больше нет. остался страх и жуткая неуверенность, когда от собственной беспомощности мутит, но сжать кулак и уже чужие губы украсить пунцовым почему-то не выходит. остается утыкаться в собственные колени и – тошнит. его тошнит от себя, своей слабости, блядского страха. а теперь вот – мин юнги в этом пустом и каком-то лихорадочно сером штабе с сумкой наперевес и улыбается криво. \ты что правда ждал – эти четыре года?\ \ждал. жду. четыре или\ и мин юнги все еще классный. и мин юнги все еще ломает. у него волосы \до сих пор\ светлые – но уже не чистый белый, а – в волосах клочья туманной ваты, на запястьях темные бездушные птицы – в глазах такие же бездушные свили растрепанные гнезда. у мин юнги волосы светлые, но короче. будто он никуда не исчезал. чимин все еще чувствует себя рядом с ним. но четыре года – это много. и когда такой вот мин юнги с огромной сумкой на плече – перед ним – чимин только что не сбегает. – я думал, ты не захочешь. \снова меня видеть.\ чимин готов разрыдаться, потому что он тоже думал, потому что он все еще рядом с этим мин юнги – меньше – маленький глупый пак чимин, а внутри – к этому мин юнги – больше. слишком много за эти четыре года – как-то накопилось. – как (ты ) там на сириусе? ничего особенного. пожимает плечами, роняет сумку на пол. – а ты? как ты \на земле\ \без меня\\ а чимин просто не может. ему чертовски холодно – цветочный букет и бриз на щеках – ему банально холодно, а те лиловые, что когда-то от него к юнги – он уже давно потерял. чимин – ему тоже нужно время – четыре года у них больше нет, а вот – через день чимин заходит к юнги и приносит с собой еду – вишни в бумажном свертке и кислые яблоки, которые еще хронически зеленые и в красную крапинку. юнги смотрит серьезно и немного расстроено. стоит в дверях своей совершенно пустой квартиры и хочет – он надеется – чтобы чимин – но чимин остается. вместе с юнги до утра. – ты идиот, пак чимин. ага. и он ждал. все это время – эти долбанные четыре года или того дольше – я ждал. май дает им немного – шапку на нос и шарф на шею, по прогнозу хронически – переменная облачность и дожди, дожди, дожди. начало июня никого не осчастливит солнцем – никого, но юнги этого солнца и не надо. юнги перебывает в станом состоянии – сомнамбула. намджун смотрит побито и тянется. сокджин косо ломает губы в кривую линию. тэхен просто жалко жмурится, просто потому что – хён. и чимин. в этом чимин – вспышки на марсе и борьба с рассудком, потому что он все такой же побитый щенок, которого покорми и все – будет бегать следом, вилять хвостом и ластиться к холодным рукам. юнги мерзнет, чимин кутает его в свитера – холодное лето, холодное или сокджин опять перегибает палку, но это неважно – чимин согреет – будет греть пока только сможет, потому что у него сердце живое, горячее – бьется слишком быстро, а хвостом вилять больше не для кого. поэтому чимин смеется – давит в себе этот смех – а юнги впервые, наверное, за эти четыре года – озорная улыбка и тянет его на себя, за себя – он откровенно заебался. ему надоело думать и анализировать. просто всем нужно немного тепла. всем нужно немного света. а у чимина солено-горячие губы, когда они вдвоем на берегу, и волосы треплет ветер. происходящее превращается в набор ярких цветных картинок – витраж битой гальки валяется под ногами. ночь. юнги идет на – их – маяк впервые после приезда. он прячется в черных облаках и за сгоревшей вывеской. юнги не стучит в дверь и не звенит колокольчиком – его когда-то сам и вешал – просто заходит в помещение, кидает сумку на пол и шаркает по полу до футона. выручай-комната как у гарри поттера – и выгоревшая вишня у него внутри растет цветами. юнги сворачивается на влажноватом футоне и засыпает – туманная вата медленно тает, сползает с плеч. а потом – – юнги, просыпайся. утро туманно-молочное. юнги кутается в плед и утыкается носом в кружку со сладким какао, а чимин – он тонкий и яркий – ослепительный почти в мутном утреннем свете – теплый. утыкается носом в чужую макушку и так замирает. – я дома. \прости, что так долго не приходил\ а чимин в ответ только улыбается жадно и искристо, он сжимает ладони на талии юнги крепко-крепко – как в детстве. и все это глупо и по-детски – плед, какао, этот пак чимин, который на фоне дымчато-фиолетового смотрит-дышит – и никак не отключит слепящую иллюминацию. – я дома. это юнги повторяет уже не виновато, а мягко – и на ощупь – теплыми губами к чужим векам, когда небо оливково-серое, а под подушечками пальцев линии-ребра и впалый живот – чужое горячее дыхание. а чимин все светится – радостный, польщенный, смущенный. они уже неделю почти безвылазно на маяке, а в пустой квартире юнги – кажется – хронически холод. вот только в штаб заходить все же приходится. вот только чимин не знает – слишком хорошо знает – что происходит за закрытыми дверями лаборатории сокджина – знает, но молчит. он сам на это подписался. подписался на чужие глаза красные и воспаленные, зрачки закатываются и юнги становится похож на изломанную слепую птицу – чимин почти волоком его на кухню – аптечка, нужна аптечка – а намджун смотрит из-под лба но не подходит. юнги надорвано стонет, цепляется обожженными пальцами за плечи чимина, а тот кривит улыбку в ответ и разбивается на крошечные осколки. мин юнги – бело-красный фонарик. у него шрамы по всему телу, затерявшиеся звезды в груди и проездные билеты в карманах, а еще купоны-желания которые он заворачивает в яркие конверты и оставляет на полочках чимина. и в такие дни – юнги-хён клевый. его почерк чимин ни с чьим не спутает и ему отчаянно – как в детстве хочется – порадовать юнги, быть ласково-вежливым, нужным, вот только чимин угадывает один к пяти – юнги хотел шипучку или молочный шоколад с цукатами да изюмом. – я дома. юнги в полумраке слишком ранимо-нежный, особенно когда ладонью к чужой щеке, а чимин замирает на этой фразе в вакуумной тишине кухни. но в штабе – юнги было хуже обычного, поэтому ночь-утро здесь. и это – – я дома. выручай-комната, как у гарри поттера – кому она нужна, когда в голове до звона пусто, и лопаются пузырьки шампанского – обрываются в ответ на эти такие нужные слова с чужой рукой под футболкой. у юнги руки опять ледяные почти, и он без зазрений совести греет их чужим теплом, щекотно царапает кожу – короткими ногтями по пояснице. и юнги переключает – из ранимо-нежного – гладит чужие волосы – слишком заботливый – чимин выхватывает ухмылку и задорный взгляд. и такой юнги тоже привычен – сладкая шипучка и с десяток петард у чимина в голове. вот только они опять в штабе, сокджин опять перегнул палку, и у юнги все тело в раскрошенном угле, голова начинает взрываться болью и хочется блевать, но он молчит – ухмыляется и молчит – тушит надорванную усмешку губами на чужой коже и пьет минералку с привкусом крови, который становится все отчетливее. так не может продолжаться вечность – это понимает юнги, это понимает чимин, но крайне успешно умудряется забывать, пока сокджин не ловит его за руку и не шипит раздраженно в лицо – – не забывайся. был уговор. был. и чимин тоже был – глупый, улыбчивый желторотик, который в очередной раз умудрился нарисовать искристое и безоблачное будущее в стиле старых сериалов, где еще вечеринка перетекает в вечеринку и так до бесконечности. он обещал, а сокджин не из тех людей, которые позволят забыть об обещании, поэтому суббота, проливной дождь стеной, впервые после той первой ночи квартира юнги. юнги – готовит – острый до ожога внутренностей рамен и находит в холодильнике какую-то стремную консервированную хрень типа из мяса, а чимин в его свитере и с бутылкой jack danials. юнги даже не пытается спрашивать – какого черта, пак чимин – просто достает стаканы. а у чимина в глазах рушится целая вселенная и хочется заскулить и попросить – эй, спасите меня! но уже вроде как поздно. электричество пропадает, они сидят на полу – юнги так и не закупил мебель – и добивают бутылку почти натощак – оба отвратительно трезвые и какие-то взвинченные. и это противное, нервирующие, почти сжигающее – – я дома . дрожит в самом конце. юнги холодно и грустно – внутри гул, снаружи – слишком пусто, а чимин срывается на истерику. в рассветних сумерках у чимина слишком – слишком – острые лопатки и рельефные тени по спине. его блядское – я дома. все еще горит в груди вместо отголосков тысяч признаний, а чимин сидит ссутулившись и юнги не хочется верить, то есть он знал – чимин скорее привычная данность за столько лет – но после этого надорванного внутри остаются перетянутые тросы. чимин смотрит как-то побито и тягуче, когда выдыхает – – гори. и уходит в утро. у чимина май завял вместе со старым венком, а у юнги его никогда по-настоящему не было. а сейчас пак чимину холодно. ему, блядь, опять слишком до одури холодно, а за окном темнота. кабина на десяток человек, а в ней один всего пак чимин и он почти с ужасом понимает – прошло не так много лет, а этот орбитальный лифт, эта луна, которые когда-то вящий восторг – в том числе и у мин юнги – они не нужны никому больше. звезды за стеклом разбитыми сталактитами – как и тогда, в тот вечер, когда в мин юнги что-то сломалось и потухло, а чимин ничего не сумел с этим поделать. он ведь маленький брошенный щенок – был таким и таким же и остался. может поэтому и едет сейчас в орбитальном лифте с динамитом в рюкзаке, который едва ли не больше мелкого пак чимина. вот только его старый дом уже давно под снос и некому подпирать перила худыми плечами. \май их сожрал\ а дальше выпуск новостей, в котором во всех подробностях – опасным террорист – с разбитым взглядом. а дальше мин юнги с панически горящими глазами и отчаянными попытками открыть выручай-комнату, которая все никак не желает появляться. а дальше. дальше лето. какой-то странный парень, который сообщает – – у меня реально стремное имя, чуваки. зовите меня просто – чайка. сообщает и остается в штабе к вящему удивлению намджуна. у дальше лето – холодное и дождливое, вот только мин юнги некому греть. вот только пак чимин никогда действительно не хотел – пак чимин просто хочет, чтобы эту блядскую луну и этот чертов май ампутировали. ему бы просто носом в чужую макушку. а теперь над этой макушкой опять оживают уродливые язвы взрывов, а в глазах взрываются последние птицы, а в груди опять – но теперь уже слишком осмысленное – ничего. май. истерика. \выручай-комната так и не открылась.\\\