в мае юнги сбегает в космос

намджун возвращается домой с октябрем. долго – слишком долго – долгая дорога домой и сокджин, который продолжал давать ему новые поручения. зачем – почему он не – а за окном уже начали падать листья, а за окном уже колко-ледяное, подмерзшее море. а теперь опять – наконец-то – паром, мокпо – хочется курить, но у него закончились сигареты еще два города назад и ему не хватает пару вон до стаканчика кофе – не хватает пары улиц, потому что он скучал, он чертовски – ему слишком – порежешься – остро не хватает усталости мин юнги. мокпо слишком маленький – городишко и туристов в это время года мало, ветер тянет шарф на себя, намджун тормозит на боковой улице – мокпо маленький, площадь большая, а на ней толпа людей. толпа – а юнги со своими трясущимися руками где-то рядом – и эта мысль намджуна почему-то тревожит. пока он размышляет, кого-то теснят к стене – вскрик – кто-то срывает голос, а намджун безумными глазами ищет в толпе и – вон там, через пару черных фигур от него, на фоне ржаво-стальных листьев поседевшие пряди юнги и лицо – бледное, уставшее – и намджун не сразу понимает, что юнги рвется в самую гущу толпы, но ему важно – ему слишком – важно, чтобы юнги не споткнулся, чтобы никто случайно не сломал его сухопарое тело, а юнги идет слишком неуверенно – только что научился или скорее разучился ходить – и его начинают теснить сразу двое. и в этот момент хочется начать верить в бога. хочется сложить руки в молитвенном жесте и губами к любой иконе – чтобы хоть кто-то спас юнги, если он – намджун – в очередной раз опаздывает. тэхен – у него на теле живого места не остается, потому что – камнями – забить урода! – а чайка уходил, но не молчал. он кинул в тэхена первый камень. – ты ведь не человек, тэ! – чжонкук продолжает кричать, а толпа внезапно начинает сужать круг. – тогда не будь настолько человечным! и опять больно, и опять страшно – толпа – кадр из немого фильма – черно-белый смеющийся уродец – очередной дурацкий вертеп – а тэхен все тянет руки – пожалуйста, чжонкук, умоляю! не убивай меня. и валяется у него в ногах – пустая плетеная корзина рвется, яблоки со стуком по мостовой, глянцево-блестящими боками в пыль и – на них наступали, втаптывали в холодную серость, вспарывали – мягкая кожица лопается под тяжелыми шагами – подошвы ботинок – а мякоть, нежная, сочная – тэхену вскрыли грудную клетку и набили ее камнями – бесчеловечность. жестокость. а чжонкук – тот прошагал по нему, тяжелыми ботинками втоптал – а в ушах звенело таким родным, чуточку пряным голосом чертово – не человек, тэ! ты ведь не человек! а тэхен только смотрел, тянул руки и смотрел – смотрел тем, что вслух – никогда – с тоской и – ломается – немая мольба, немой укор, а это – не человек – окружало уже со всех сторон, но не родным, а все здесь чужое – злые, брезгливые голоса – раздавленным яблоком в плечо, а потом в то сердце, которое у него, увы, не бьется. а чжонкук смотрел, вцепившись в дорожную сумку руками – смотрел, поджав болезненно губы – смотрел, как толпа – его начинает мутить – камнями по тощему телу – съежился – на мостовой, удары – руки и ноги, они цепляются кривыми пальцами в его волосы и дерут – одежда лохмотьями и вой глумливый – не человек, урод. а тэхен все смотрел своим ранено-недоверчивым, своим молитва безголосым небесам – недобитым – почему? за что? прости – это должен был сказать чжонкук. умоляю, прости – это должен был поставить на повтор, но он этого не делает. не потому что не хочет, просто прощения он не заслуживает, а ведь тэхен простил бы. растерзанный и измученный – слабое тело изломано – он простил был – опять – и принял обратно. на подошве ботинок чжонкука подсыхает кровь тэхена – того, который все-таки закрывает свои блядские – надежда – глаза. больше он ничего не возьмет с собой из этого холодного города. бога в мире нет, как и тех мудаков с нимбами – когда юнги начинают втаптывать в землю, он уже не боится – не молится, не просит – о снисхождении или прощении, потому что – они – плевать. ему сводит холодом руки, ноги немеют и больно – опять слишком больно – голос слабеет, кто-то орудует ножом в опасной близости от его лица. небо перечеркнуто маркером. по сожженному краю ржавые вспышки – странно, в этом году больше не должно быть фейерверков – и тэхена больше не слышно. и почему он все еще двигается? почему не может остаться лежать? почему чужой череп крошится так легко, если опустить на него камень? почему сейчас, когда он почти прощается с жизнью – почему только сейчас он начинает понимать, что забыл – забыл оставить всего одно письмо – завещание, но одного обращения не хватает. мир мин юнги с треском рушится. а ведь было так легко – так легко принять – что ничего не менялось в этом гребаном мире – что это просто были они – мин юнги и ким намджун. а еще были миры, воспоминания, звезды. май – их май – расцвеченный бледно розовым – молоко и клубника да соль на губах. у намджуна трясутся руки, когда он кого-то толкает – у него сухие глаза и болезненно ноет сердце, потому что он знает, что этот чертов мин, мать его, юнги должен жить. что он так просто не сможет его отпустить. первые капли дождя оседают на промозглой коже – он находит чужую ладонь с тонкими, дрожащими пальцами – черные звезды на тыльной стороне и ржавыми лентами по запястью. от него веет жасмином – я вернусь, когда расцветет жасмин – чем-то аптечным и еще немного – смертью. \последнее намджун старается игнорировать\ у него хватает сил, чтобы выдернуть его из толпы, ему хватает сил, чтобы потянуть за собой тэхена, ему хватает сил, чтобы вытащить два измученных тела из давки, потому что когда взвыла сирена всем стало как-то плевать – кто-то – случайно – обронил в суматохе сумку. мир разорвался с громким хлопком. тишина.