в мае юнги сбегает в космос

стоять посреди улицы под проливным дождем. октябрь-май вгрызается кривыми краями и взрывается серпантином где-то под диафрагмой, потому что на мокпо новая булочная и им двадцать минут до открытия, потому что из-за приоткрытых створок – шоколад – помадки – немного ликера. они лежат на хрустящем пергаменте – скоро под витрину. а ещё грушевый щербет да яблочный штрудель с парой шариков мороженого – ваниль. раньше в это время юри как раз заканчивала с эклерами – один на двоих, потому что – мы же хорошо поработали, да, хён? – крем из взбитых сливок и чуточку горькой эссенции, потому что у юнги волосы – лайм, а юри обожает лаймы в выпечке. а потом с десяток круасанов – клубничный джем, густое молоко и шоколад, и еще немного битых орехов поверх – в бумажный пакет, в худые руки, чтобы почти бегом до чужого дома, чью дверь когда-то нараспашку нескладный подросток с суставами-шарнирами и новенькой книгой под мышкой. чтобы вместе. чтобы зубы сводило – тосты с ореховой пастой. чтобы это чертово май-май-май стучало в голове – дыра десять сантиметров в диаметре. дождь теряется в каких-то выцветших волосах юнги, кофта липнет к коже – хочется ее содрать – \кожу\ – и залезть под одеяло с головой на десяток ближайших жизней. а намджун продолжает цеплять чужую руку пальцами и все никак не может отпустить, потому что – черт, как же я испугался! – потому что сокджин с каким-то придушенным всхлипом вырывающий тэхена у него из рук слишком отчетливо стоит перед глазами, потому что – – тебе нужно согреться. юнги не отвечает, только мягко высвобождает руку, продолжая смотреть на теплые огоньки витрин, а затем как-то испугано моргает – не понимает происходящего – а намджун опять тянет его за собой, хлопает по чужим карманам, выуживая ключи. квартира пустая и такая белая-белая-белая – юнги не сразу понимает, что намджун притащил его – домой. он прикасается кончиками пальцев к этим болезненным и ему начинает казаться, что вдохни он чуть сильнее и этот – дом – осыплется ему на голову порванным картоном. а намджун в своем чернеющем пальто слишком нереальный для этого места, слишком нереальный для этого мин юнги. – эй, юнги, где у тебя полотенца? он в ответ только смотрит и медленно моргает, оседая на пол. пол немного шершавый и почему-то теплый, хочется прикрыть глаза и остаться здесь навсегда. в глазах перед ним слишком много разбавленного меда, в чужих волосах нити кристалликами моря, а у него в ладонях пузатая выпуклость горячей чашки, но это почему-то не греет – юнги от всего этого только холоднее. у него в квартире всего одна кружка – вторую он утащил на маяк, но так и не сумел забрать – а выпить чего-то горячего нужно вроде как им двоим. юнги боится отдать намджуну кружку – от пустоты и холода быстро коченеешь, но и пить почему-то не решается. тишина скапливается в легких – юнги замирает – сам себе напоминает промокший лист бумаги, который рвется от любого движения – замирает и уже не чувствует, как намджун осторожно забирает из его ладоней чашку и укутывает в плед плотным коконом. намджуну очень хочется разучиться дышать. юнги спит абсолютно тихо, незаметно. ощущение чужого присутствия слишком быстро стирается из облика этой квартиры, потому что здесь слишком много белого, потому что юнги расцветает жасмином, потому что намджун так и не снял свое черное пальто. тишина и пустота разрывают пополам – хочется курить. дым молочным паром стелется по полу и укутывает юнги – намджун боится, что тот проснется, но курить не перестает – нет. до него только сейчас начинает доходить, что сегодня едва не произошло. кажется, в них обоих что-то перегорело и задолго-задолго до этого утра, когда юнги еще вроде как спит – их сбивает с привычного курса на улицу, которая почему-то не спешит зацветать азалией и сливовым цветом. спящая улица, пара банок пива и ни единой связной мысли в голове – юнги кутается в чужое пальто и греет пальцы смехом – им пьяно, тепло, больно и почему-то совсем не похоже на – счастливо. выцвело, поблекло – целый обжигающе-прекрасный мир в искристой предутренней тишине. и все это удивительно похоже на – осадок приторного летнего путается меж криво ободранных прядей – остается на цветастых рубашках и рваных джинсах, потому что это густое и дождливое живет только дома у намджуна, только если они вдвоем и вентилятор наматывает их юность на лопасти, а яблоня опять наливается плодами, только если юнги – одним махом через ограду, днями-ночами – в поисках тепла и чужой поддержки – и это густое и дождливое все еще с ним, просто его размыло немного жарой и талым снегом. от него пахнет мятно и цветочно – соль и дождь – немного сладкого молока с капелькой меда. они делят утро как раньше – с полутьмой, пустыми бутылками и колой из ближайшего супермаркета – с блеском слишком родных глаз, когда ладонями во влажные волосы – на холодном стекле колы остаются отпечатки их пальцев. солнце встает – странное межсезонное октябрь-май скатывается в слякотную зиму – и смеяться уже не тянет. юнги выпутывается из чужих рук и отстраняется. у намджуна слишком расслабленный вид и пафосная поза с сигаретой в зубах, вот только в глазах гаснет иллюминация – не уходи. – останься, а? зачем тебе это делать? вот так просто – и звезды не обваливаются на землю, планета не сходит со своей оси, намджуну не ломает ребра вакуумом пустоты – просто где-то в районе сердца миниатюрный космический взрыв, потому что – – намджун, просмотри на небо. чужой голос подстреленной улыбкой. – разве оно наше? нет. на нашем небе была луна, а теперь ее больше нет. нашего неба больше нет. нашей луны больше нет. глупого желторотика чимина больше нет. улыбчивой юри с парными булочками больше нет. нас самих больше нет. \миниатюрный космический взрыв выходит за пределы грудной клетки\\ юнги не вернется с маем. юнги не вернется, когда расцветет жасмин. юнги вообще больше не вернется, потому что корабль рассчитан только на полет в одну сторону. намджун знает. намджун сам его строил. – эй, юнги, я ведь буду ждать.