Драбблы 1D

***

Треск флуоресцентной лампы над ухом раздражает. То, что эта лампа моргает своим гребаным голубым светом, раздражает. Идеально белые ровные стены раздражают. Взгляды администратора и медсестер, которые смотрят на меня и все как одна неодобрительно бормочут себе под нос, недовольные тем, что я пришла на сорок минут раньше времени приема, раздражают меня сейчас тоже. «Девушка, вы же знаете, что мы разрешаем посещения с десяти». Прямо представляю, как ты бы передразнивал противный голос этой вроде молодой, но уже такой черствой, видимо, из-за работы в больнице девушки с выжженными светлыми волосами и длинными тонкими руками. Меня так же раздражает это ужасное чувство страха, потому что я боюсь увидеть здесь твою семью. Конечно, это глупо, мы оба знаем, что они приняли меня, пусть нам и не удалось наладить контакта. Но все равно, здесь и сейчас, видеть их и говорить, опустив глаза на белый кафельный пол, я бы не хотела. Время тянется ужасно медленно, как тогда, когда ты пропал и никто не мог тебя найти. Помню, как сидела напротив твоей сестры на кухне, сжимая чашку в красный горошек в руках, и смотрела в окно, а мыслями была где-то далеко, вне этого пропахшего дымом города. Мы сидели, молчали и вздрагивали от каждого телефонного звонка, потому что думали, что это мог быть ты, ну, а если и не ты, так кто-то с новостями о тебе и твоем местоположении. Сколько мы так просидели в полной тишине, ты бы знал… Черт знает, сколько мы с ней молчали, прежде чем твоя мама позвонила и сказала, что тебя нашли. Она не плакала тогда и сказала нам стальным голосом, чтобы мы оставались на этой чертовой кухне, пока не станет известно, что с тобой и будешь ли ты жить. Авария. Одна нелепая авария, которой никогда не должно было случиться, никогда не должно было. Все мы знаем, что ты, Зейн, самый аккуратный водитель на планете, твоя ответственность и осторожность никогда не давали повода в этом сомневаться. И как всегда это бывает, по закону подлости, в тот день на дороге тебе попался какой-то пьяный ублюдок, из-за которого я сейчас здесь и сижу, вместо того, чтобы поехать на работу. Черт, да честно вот, и не хочу я туда ехать. Вообще. Блин, а зачем? Знаешь, что мне вчера сказал наш с тобой любимый главный менеджер? «Ты такая же безалаберная и ни на что не годная, как и Малик. Не зря вы стали парочкой». Зейн, веришь, если бы я не была так опустошена постоянными слезами и переживаниями, я бы съездила ему по его наглой жирной роже, клянусь. А сегодня я опять прогуливаю, просиживая одно место на этом белом пластиковом стуле, и, чует это же самое мое место, когда я наконец заявлюсь на работу, меня ждет очередной промыв мозгов, а, возможно, даже и выговор. Не хочу я туда. Сам знаешь. Рыбки в аквариуме напротив меня плавают как-то слишком уж уныло, и я решаю на них не смотреть. Я обвожу взглядом все таблички с именами многоуважаемых врачей, осматриваю каждый стульчик и исследую пятнышки на полу. Гляжу в окно, из которого ничего не видно из-за дымки, окутавшей город, и перевожу глаза на часы. Осталось десять минут, и меня к тебе пустят, я наконец тебя увижу. Я скучаю. Знаешь, мне стыдно перед тобой, Зейн, и ты понимаешь, за что. За тот вечер, когда я сказала тебе, что устала от таких отношений и от того, что ты постоянно весь в себе. Мы прекрасно знаем, что нам обоим периодически нужно одиночество, и я понятия не имею, что тогда на меня нашло и почему я решила, что ты уделяешь мне мало внимания. Я помню твой рассеянный взгляд, который ты оторвал от экрана своего компьютера, когда я зашла в комнату и остановилась в дверях, сказав, что с меня хватит. Помню, как ты медленно закрыл ноутбук и встал на ноги, замерев на месте и глядя на меня, как на окончательно поехавшую. Помню, как спросил, как прошел мой день и почему я такая взвинченная. А я просто прошла мимо, задев тебя плечом, достала свою спортивную сумку, с которой всегда ходила в зал, и принялась швырять в нее свои свитера и футболки. Ты стоял сзади и смотрел мне в спину, прожигая в ней дыру, но при этом молчал. Ну, я и ушла, раз ты молчал. Мы не поговорили, не обсудили мой очередной бзик, мы не сделали ничего, чтобы исправить ситуацию и избежать расставания. Но мы оба знали, что это не расставание, что я вернусь. Мы оба знали, что друг без друга не можем, знали, что это временно. Но вот теперь я уже ничего не знаю, Зейн, ей-богу. И ты ведь звонил мне, пытался поговорить. А я так холодно отвечала, что занята и не хочу тебя слышать. На работе ты сидел за своим столом в другом конце офиса и просто смотрел на меня этими огромными грустными глазами цвета горячего шоколада, почти не моргая. Ты ждал. Дождался. Возможно, если бы не я и не вся эта ссора, тебе бы не пришлось ехать тогда ко мне, и ты бы не попал в эту тупую аварию. Конечно, мы не можем знать до конца, но я почти уверена, что ты ехал в тот мотель, в котором я ночевала всегда, когда психовала и уходила на ночь-две. Я так и правда думаю, ведь я чувствовала это в тот день и тоже хотела помириться. Когда в девять часов вечера я не дождалась и приехала домой сама, а тебя там не оказалось, я сразу почуяла неладное. Ведь я знаю, что ты не любишь тусить вечерами, и только со мной ты можешь куда-то ходить. А работать заканчиваем мы всегда в шесть. И тебя не было. Я позвонила твоей сестре, уже на взводе, но она успокоила меня и сказала: «мало ли, куда он мог пойти». Ну, конечно. Когда часы показывали двенадцать, я поняла, что что-то случилось. Я просто села в автобус и приехала домой к твоей семье, уже с порога заявив, что с тобой что-то произошло. Мы обзванивали больницы, морги, полицейские участки, но ничего не могли узнать. Потом твоя мать уехала «на поиски», но они оказались удачными. Спустя еще три часа ожидания нам удалось тебя найти. И я счастлива, что все сложилось именно так. — Девушка, вы можете зайти, — своим противным голосом объявляет медсестра и, видимо, увидев, что я задумалась, тыкает меня пальцем в плечо. — Вы руки продезинфицировали? — Да-да, — почти что отмахиваюсь от нее я. Процедура облачения в марлевый халат, шапочку и протирания рук антисептиком уже стала привычной. — Тогда проходите. Она толкает большие двери и пускает меня в место, которое будет сниться мне в кошмарных снах, когда (если) ты поправишься. Да и если не поправишься— тоже будет. Небольшая душная комната, в которой специально поддерживается такая ужасная температура, вдоль каждой из двух свободных от столов и оборудования стен по три кровати. Твоя дальняя, справа. Я знаю это уже даже лучше, чем путь домой. — Врач скоро подойдет и поговорит с вами, — пищит девушка у меня за спиной, но я толком ее не слушаю. — Спасибо, но не стоит отвлекать его. Я говорила с ним вечером по телефону. Медсестра обходит меня, кивнув, и тут же убегает куда-то, а я медленно, растягивая секунды, беру из угла комнаты стул и подношу его к твоей кровати, если можно эту штуку так назвать. Аккуратно обогнув твои торчащие чуть-чуть ноги, я ставлю его на пол и медленно, пока еще не глядя на твое лицо, сажусь. Собравшись с силами и выдохнув, я поднимаю глаза и отмечаю, что ты вновь изменился, хотя я была здесь, в этой чертовой комнате, еще вчера. Я понятия не имею, хорошо это или плохо, но ты меняешься, и я почти перестаю тебя узнавать. Если вот тебя сейчас поднять и поставить на ноги, одеть нормально и открыть твои гребаные закрытые глаза, я клянусь, я бы не поверила, что ты — мой Зейн. Фыркнула бы, развернулась и ушла подальше. Ты очень изменился. Лицо стало более круглым, радужки глаз не видно, и от того ты — будто не ты. Но ты не такой, как когда ты спишь, и это факт. Ну и будем честными, Зейн, ты ведь не спишь. Ты в коме. Обычно люди говорят, что, когда человек в коме, он все слышит и понимает. Я в это не верю. Передо мной не ты, лишь твое тело, а ты где-то там глубоко внутри, заперт во всем этом и не можешь знать, что я сейчас сижу тут. Именно поэтому я никогда не говорю вслух, как другие посетители больных, даже та же твоя семья. Я, как и сейчас, молча беру твою руку, которая слишком холодная, пусть специальный аппарат и поддерживает температуру твоего тела. А, может, мне просто кажется. Беру я, значит, твою ладонь и просто сижу, думая о том, о чем думаю и когда я не тут, а дома, на работе или в автобусе. Думаю о тебе. Приборчик над твоей головой показывает твое давление, пульс и температуру твоего тела, и вроде показатели улучшаются, но все это временно. Никто не знает, что будет завтра и будешь ли ты вот так вот здесь лежать и дышать через трубку. Этого не знают даже врачи. Твое состояние назвали тяжелым, я знаю, что все серьезно, куда серьезнее, чем я могу себе представить, но, клянусь, думать об этом я не хочу и не собираюсь. Я не оптимист и не безнадежный мечтатель, я понимаю, что ты можешь умереть, будем называть вещи своими именами. И пусть ты лежишь в этой сраной комнате уже больше недели, это вообще неважно. Ты все равно можешь умереть. И кто решает, произойдет это или нет, непонятно. Уж точно не я, ты или твоя мама. Все мы знаем, что бы мы решили, будь у нас такая возможность. Я всегда ненавидела больницы, и ты это знаешь. Когда (если) ты поправишься, я обязательно поведаю тебе, как тяжко мне тут было, чтобы ты мною гордился и ценил меня еще больше. Помнишь, как ты потащил меня к врачу после того пикника, на котором я подвернула ногу? И я ведь неделю не соглашалась и поехала в больницу лишь тогда, когда лодыжка опухла уже окончательно и аж посинела. А тут, прикинь, я добровольно сижу на этом стуле, воняю спиртом, а еще под шапочкой чешется голова. Но я сижу. Потому что чертовски скучаю. Скучаю по твоему голосу и твоим глазам. По твоему запаху, который все эти лекарства и постоянная дезинфекция полностью отбили. Знаю, что ты убьешь меня, когда (если) выздоровеешь, но я курю твои сигареты, просто чтобы чувствовать твой запах и будто бы ощущать твое присутствие. Я хожу в твоей одежде, и на мне и сейчас твой черный свитер, я сплю на твоей половине кровати, пью из твоей кружки и работаю исключительно за твоим компьютером. Знаю, последнее тебе не понравится, но прости. Мне просто слишком тебя не хватает. С тех пор, как мы сошлись, ты — девяносто девять процентов моей жизни. Да, черт тебя дери, ты везде, Зейн. Ты со мной на работе, ты делишь со мной квартиру, да даже все мои походы по магазинам и в кино тоже происходят с тобой. Я сплю с тобой, завтракаю и обедаю с тобой, принимаю душ с тобой, стою на балконе и встречаю рассвет я тоже лишь с тобой. И что сейчас? Сейчас ты тут, и я вынуждена засыпать одна с мыслями о том, что я могу проснуться утром, а тебя уже не будет. Ты понимаешь? Зейн, ради меня, пожалуйста, просто открой глаза. Прямо сейчас… Но нет. Конечно, все в этом мире далеко не так просто. А вот было бы так: захотел — получил. Сказал мысленно: «Зейн, открой глаза», и ты такой бац, и открыл. Почему все так сложно? Ну почему? Осматриваю твое лицо опять и понимаю, что не могу смотреть на этого чужого мне человека. Это не ты. Я знаю, что когда (если) ты очнешься, то ты станешь прежним, может, не сразу и не до конца, но станешь. А сейчас напротив меня лежишь не ты. Но все равно я продолжаю зачем-то сюда ходить и терпеть эту пытку. Наверное, Зейн, я просто люблю тебя, вот и все. И я так хочу начать все с начала, забыть обиды. Ведь теперь я знаю, что такое потерять самого близкого человека, и понимаю, что не готова окончательно лишиться тебя и твоих теплых рук, которые мягче и приятнее любимой моей футболки. Встав со стула и отнеся его на прежнее место, я кивком головы прощаюсь с новой заступившей на дежурство медсестрой, после чего выхожу из этой ужасной душной комнаты. Почти рывком, словно психопатка, срываю с себя одноразовый халат и шапочку, хватаю со стула свое черное пальто и несусь к лифту практически бегом. Специальной карточкой вызываю его и захожу внутрь, вновь поражаясь тому, откуда у твоей семьи столько денег. Ты лежишь в лучшей клинике города, Зейн, на минуточку. Да, я знаю, что существует страховка, и я чуть жопу не порвала, когда пыталась ее достать и говорила с боссом по этому поводу. И мне даже плевать, с каким лицом он подписал эти бумаги, главное, что он дал денег, которые покрыли часть расходов на операции и содержание тебя тут. Но, тем не менее, большую часть платит твоя семья. От моих денег, так и знай, они благородно отказались, сказав, что они пригодятся позже, когда (если) ты вернешься домой. Черт, Зейн, мы же собирались пожениться. Хотя бы ради этого давай-ка приходи в себя, а. Мы ведь так этого хотели. Уедем с тобой куда-нибудь в Европу, арендуем кабриолет и будем колесить по серпантинам. Что думаешь? По-моему, отличная идея. Поэтому вот давай без глупостей, открывай завтра глаза, поправляйся там и все такое, и в следующем месяце махнем на море. Черт, как же я этого хочу. Это будет будто бы новая жизнь. С чистого листа. Выхожу на улицу, слегка ежась от прохладного ветра и закуриваю последнюю оставшуюся у меня твою сигарету. Но я прекрасно знаю, что завтра после работы я куплю себе еще, потому что, кажется, теперь зависимых в нашей маленькой семье будет двое. Ну уж прости, Зейн, это не моя вина. Выпускаю дым кольцами и наблюдаю за тем, как он медленно рассеивается в той дымке, что опустилась на город еще в пять утра. Откуда я знаю? Да просто я не могу спать одна, честно, мой сон длится максимум три часа. А потом на работе я начинаю клевать носом, и на меня орут, сравнивая с тобой. Круто, да? Докурив сигарету и выбросив ее в мусорный бак, я начинаю медленно двигаться по направлению к офису, до которого отсюда минут двадцать пешком, но вдруг резко разворачиваюсь. Ну в жопу эту работу, я хочу прийти домой, надеть твою футболку, сделать себе чая и сесть на балконе. Хочу мерзнуть и думать о тебе, включить нашу музыку, и все в этом духе. Поплакать. Путь до нашей квартиры, которую мы вместе с тобой купили всего полгода назад, занимает в этот раз даже меньше, видимо потому, что я побыстрее хочу оказаться дома. Хотя, честно признаться, я начинаю медленно сходить с ума и ненавидеть эту квартиру, просто потому, что тебя в ней не было уже так давно, и это, как минимум, странно. Я открываю дверь твоими ключами, которые собственноручно достала из твоего рюкзака, что валялся на заднем сидении искореженного седана, и вхожу в коридор. Вдыхаю этот запах твоего парфюма, который можно ощущать лишь в этой части квартиры, и медленно снимаю с себя пальто. Вешаю его на крючок и делаю пару шагов вперед, но замираю в дверях. Куда бы мне пойти? В нашу маленькую гостиную, в которой стены ты сам разрисовывал и шторы для которой ты выбирал полдня в Икее? Может, пойти в нашу спальню размером пять на пять, в которой помещается только большая мягкая кровать, а на стене висят твои эскизы в рамочке? Или пойти на кухню, сесть за стол, за которым мы ночи напролет разговаривали ни о чем и пили чай? Какой сложный выбор, ха-ха. В итоге я захожу на кухню. Окна плотно зашторены, потому что от света в последнее время у меня слишком сильно болят глаза, но я понимаю, что хочу выпить того самого малинового чая, что мы купили вместе в странном маленьком магазинчике у пожилого мужчины с красивыми пушистыми усами. Мне приходится включить свет, и я, морщась от него, быстренько швыряю в кружку пару ложек сахара, наливаю заварки и ставлю на плиту чайник. В ожидании сажусь на табуретку, изучая от нечего делать эти дебильные надписи на стенах, которые мы решили сделать, когда только приобрели квартиру. Здесь всякие наши «крылатые» фразочки, шутки и просто милые слова вроде: «вместе навсегда», всякая чушь банальная, короче. Именно сейчас эти надписи меня почему-то бесят, может, потому, что я понимаю, что навсегда — слишком громкое слово для всего, что касается человека. Человек не может быть всегда, априори. И вообще, эту надпись надо будет стереть. Или закрасить. Лампа над моей головой начинает противно моргать, что меня раздражает. А вот чайник уже вскипел. Об этом меня оповещает громкий свист, нагло прервавший мои размышления.