Драбблы 1D

***

— Не подскажешь, где здесь аудитория 221… 221в? Я медленно прикрепил к стенду фотографию нашей футбольной команды и, засунув освободившуюся руку в карман черных джинсов, повернулся к источнику звука. Им оказалась невысокая девушка худощавого телосложения в полосатой футболке. — Если начинается с цифры 2, значит, на втором этаже, — прокашлявшись, ответил я и достал новую фотографию и пару кнопок. — «в» означает корпус. Корпус «в». — Супер, — девушка переступила с ноги на ногу и дрожащей рукой одернула край своей футболки. — Зейн, — прочитала она мое имя на бейджике, прикрепленном к джинсовой куртке. — Ты разве здесь не для того, чтобы помогать новичкам? — Именно для того, — я прикрепил фотографию репетиции университетского театра к стенду и вновь повернулся лицом к этой особе. — И я, вроде как, тебе помог. — Я не тупая и знаю, что подразумевается под цифрами и буквой. Я не знаю, где это. — Вверх по лестнице, там будет указатель, — откликнулся я, закинув в рот жвачку. — Не благодари. — Не возникло ни малейшего желания, — фыркнула в ответ она и, развернувшись на пятках, почти бегом направилась в сторону лестницы. Так состоялось мое первое знакомство с Тиной Хадсон. Впечатляюще, не так ли? Если по-честному, то в тот день я, и правда, был не в духе. Слишком много всего навалилось, вроде и мелочи, а так бесило. Сначала я проспал будильник и из-за этого пропустил очередь в душ в общежитии, и, соответственно, мне пришлось уламывать противного ботана Грэди, чтобы он пропустил меня перед собой. Но это полбеды. После того как я, все-таки чистенький и побритый, примчался в свой горячо любимый университет, чтобы поволонтерить и получить таки свои пару сотен, мне объявили, что нормальные места закончились, потому что, как вы поняли уже, я немного опоздал. И мне пришлось шататься по коридорам, отвечая на вопросы вновь поступивших в наше чудное место ребят, а также прикреплять всякие фотографии и объявления на все двадцать стендов нашего корпуса. К тому моменту, как в моей жизни появилась Тина Хадсон, я был зол уже на весь мир и, возможно, поэтому так грубо с ней обошелся. И она это запомнила, уж будьте уверены. — Здесь занято? — с огромным подносом еды для себя и своего приятеля Сэма, я подошел к единственному свободному столику в столовой и остановился. Ну, почти к свободному. И почти к единственному. — Ты можешь сесть туда, — тоненькая рука поднялась вверх и указала мне на неубранный стол в другом конце столовой. — Не благодари. Мои глаза встретились с ее, и я прочел в них явную насмешку. Выдохнув, я плюхнул свой поднос на столик, да еще и с таким грохотом, что на нас аж обернулось несколько человек. — Не возникло ни малейшего желания. Я все-таки сяду здесь, если ты не против. — Против, — смахнув пару упавших ей на лицо прядей, девушка, чьего имени я на тот момент не знал, но яростно хотел узнать, подняла на меня голову. — Я не очень… — Как я вижу, ты еще не завела себе тут друзей, — покачиваясь на стуле, я обвел взглядом столовую в поисках Сэма, но друга поблизости не наблюдалось. — Я могу стать твоим первым, — я поиграл бровями и надкусил яблоко. — Во всех тех смыслах, в каких захочешь. — Давай ты станешь первым человеком, которого я прямым текстом пошлю на хер? Как тебе такая идея? — она слегка улыбнулась краешком губ, и я сразу же понял, что постепенно завоевываю ее расположение. — Зейн, — я протянул ей ладошку, на что она лишь фыркнула и отправила в рот ложку какого-то странного супа. — Я знаю, — откинувшись на спинку неудобного до чертиков стула, ответила мне брюнетка и усмехнулась. — Тина. Тина Хадсон. — Что ты изучаешь, Тина? — с неподдельным интересом спросил я, все еще ища глазами Сэма, который будто сквозь землю провалился, кретин. — Хотя… дай угадаю! Какую-нибудь историю искусств? Она рассмеялась. — По мне так заметно? — Томик Ле Фаню, пачка ментоловых Newport и буклетик с выставки современного искусства. Не трудно догадаться. А, ну и этот бесподобный творческий беспорядок на голове. С видом «ну, ты меня уделал», Тина Хадсон тут же отвернулась к окну и в отражении придирчиво оглядела свою прическу. Вскинув тонкую руку с ногтями, покрытыми черным лаком, она поправила разваливающийся пучок и вновь обратила свое внимание на меня. — А ты что изучаешь? — Просто историю. Без искусств, — я заметил, что она скривила губы и усмехнулся. — Не любишь искусство? — в ее рту оказалась еще одна ложка этого ужасного на вид супа. — Или как? — Люблю. Но все хорошо в меру, — я усмехнулся и еще раз оглядел столовую. И куда пропал этот чертов Сэм? — Кого-то ждешь? — Да, друга, — посмотрев в ее зеленоватые глаза, я провел рукой по чуть отросшей щетине. — Он должен был идти за мной, но куда-то делся. — Ну ладно, — Тина поднялась из-за стола и позволила мне лицезреть свои худощавые ноги в черных колготках. — Я пойду. У меня пара в корпусе «в», боюсь потеряться, — и состроила какую-то странную саркастичную гримаску. — Хорошего дня. — Ты не доешь? — я кивнул на ее тарелку и приподнял бровь, на что она лишь тяжело вздохнула. — Нет. Этот суп — настоящее дерьмо, — и понесла его к помойному ведру. Тина Хадсон была той девушкой, от которой никогда нельзя было знать, чего ожидать. Я так и не научился предсказывать, как она оденется в тот или иной день. Ладно уж то, что она ходила то на каблуках и в платье, то в кроссовках и с капюшоном на голове, но она еще и абсолютно не умела подбирать одежду по случаю. Так, на официальный вечер в присутствии главных шишек университета она надела рваные джинсы и накрасилась фиолетовой помадой. А когда я позвал ее пойти со мной и друзьями Сэма в паб, она вырядилась, как Кейт Мидлтон, не больше и не меньше. Пришла в розовом пиджаке и на каблуках такой высоты, что была выше нас всех. Тина всегда говорила то, что думала, и поэтому вокруг нее почти никогда не было людей: они не хотели знать ее мнение о себе и о своих поступках. А Тина молчать не умела. Никогда. — Что за дерьмовый одеколон, Зейн? — обняв меня при встрече, один раз бросила она, будто бы между делом, но очень уж недовольно. — Ты пахнешь, как моя старая бабуля. Я усмехнулся, а вечером выбросил подаренную Сэмом склянку в мусорный бак. Тину Хадсон всегда можно было узнать по дрожащим рукам, это было ее визитной карточкой, если хотите. Если в столовой столпилась очередь, это точно было из-за нее, потому что она не могла отсчитать мелочью нужную сумму. Из-за этого она никогда не могла с первого раза поджечь сигарету или перелистнуть страницу очередной книги в мягкой обложке. Иногда она даже просила меня это сделать за нее. Она любила лежать вверх ногами в рекреационной зоне, любила ходить без зонта в проливной дождь и слушать музыку на полную громкость. Тина любила, когда рядом играли на гитаре, но только если хорошо играли. Тина ненавидела болгарский перец и вареную морковь. — Никогда, слышишь, никогда я больше не поведусь на это дерьмо, — с четвертого раза ей удалось поджечь сигарету, и она с упоением сделала первую затяжку. — Все парни одинаковые, Зейн. — Да, наверное, — я пожал плечами и выпустил дым в сторону. Она меня забавляла. — Все козлы. — Точно, — Тина даже не уловила сарказма в моем тоне и, зажав сигарету губами, принялась рыться в своей красной сумке. — Вот, посмотри, — она сунула мне в руки помятый клочок клетчатой бумаги. — Это то, что он мне оставил. Я даже потрудилась принести это сюда, чтобы показать тебе. Я развернул бумажку, тоже зажав сигарету между губ, и нахмурился. «Какой кривой почерк», — подумал я тогда.

Тина, все было супер, позвони напиши, если захочешь продолжения.

— Так, и? — я сунул эту хрень обратно ей в сумку и стряхнул с сигареты успевший появиться пепел. Эта записка ужасно меня взбесила, если по-честному. — В чем тогда дело? — Почему я должна писать ему, Зейн? — она затянулась, задумчиво глядя куда-то за мою спину. — Вообще-то, он парень. Или у нас, в двадцать первом веке, уже без разницы? — Откуда я знаю? — раздраженно фыркнул я. — Я бы тебе написал. Если бы вы когда-нибудь побывали в квартире у Тины Хадсон, вы бы с ума сошли от того количества барахла и ненужной дряни, которую она там хранила. Ее однушка была наполнена всем, чем только было можно, от старинных деревянных статуэток до колдовских карт таро. Смахнув какие-то пыльные бумаги и прогнав кота, я подвинулся на край дивана и принялся пялиться в окно, пока Тина накручивала волосы для похода в кино. Она появилась в дверях спустя минут двадцать, в растянутой пижаме, и скривилась. — Не ешь это, Зейн, — я тут же откинул жесткий сэндвич, который взял с тумбочки, решив перекусить. — Он лежит там бог знает сколько. Тина Хадсон готовить абсолютно не умела. Ее стряпню можно было есть только в том случае, если сильно хотелось свести счеты с жизнью. И ни в каком больше. Единственное, что она могла приготовить себе, чтобы не умереть с голоду — это яичницу. Но это, мне кажется, все могли приготовить, даже Тина. Зато Тина обожала ходить по кафешкам и барам, она очень любила пить вишневое пиво и есть вишневый пирог. И духи у нее были тоже какие-то вишневые, как мне кажется. И вообще, если бы меня попросили описать Тину одним словом, я бы сказал — «вишня». Один раз она пришла на занятия с отстриженными волосами, то есть, я имею в виду, совсем с короткими. Раньше они у нее были по плечи, и она вечно убирала их в хвостик или пучок, а в тот день Тина пришла с волосами, длиной по подбородок. И с красной помадой. — Что? — сказала она мне, когда я окинул ее взглядом и закусил губу. — Все так плохо? — Нет, тебе идет. — Я хочу познакомить тебя со своей мамой, — невпопад выпалила она, перевесив сумочку на другое плечо и проведя языком по губам. — Сегодня приходи ко мне в семь. Она у меня гостит, типа того. — Приду. Я пришел. Долго стоял у подъезда, сжимая в руках букетик хризантем, потом еще дольше стоял на лестнице и минут десять возле двери. Но в итоге я все-таки постучал. Тина открыла мне дверь в черном халатике и, молча кивнув, пропустила меня внутрь. До меня донеслись звуки немелодичного пения с кухни. Протянув руку вперёд, я вручил Тине букет, а она опять молча кивнула. — Зейн, предупреждаю, она… — Ой, да ладно, дай уже мне с ней познакомиться! Аккуратно оттолкнув ее в сторону, я, без помощи рук сняв ботинки, прочапал прямиком в кухню и замер в дверях, увидев на стуле пожилую женщину в цветастом платье. Она перебирала разноцветные пуговицы, которые были раскиданы по всему столу маленькими горстями, и пела что-то неразборчивое. Я почувствовал, как Тина ткнула меня пальцем в бок и пропустил ее, посторонившись. — Мама, это мой друг Зейн. Я говорила тебе, что он придет сегодня. — А? Что? — женщина подняла почти что прозрачного цвета глаза и наткнулась ими на меня. Ее лицо изобразило удивление, подобное тому, если бы перед ней предстала королева Елизавета. — Он, что ли? — дрожащей рукой женщина смахнула со стола горсть пуговиц и быстро сунула их в карман. — Ну, пусть сядет, — я сел. — Налей ему чая, Тина. Вздохнув, Тина Хадсон схватила со стола чайник и уже через несколько секунд на столе передо мной оказалась чашка горячего черного чая. Ее мать все это время не сводила с меня глаз. Одной рукой, не спрятанной в карман, она выстукивала на поверхности стола какой-то странный ритм. — Ты, значит, жених моей дочери? — сильно закусив губу, выпалила женщина, будто бы больше не могла терпеть. — И скоро свадьба? — Мама, он друг, — я бросил взгляд на Тину. Она закатила глаза. — Я же говорила… — Ладно, друг! — странно крякнув, женщина сунула в карман еще одну горсть пуговиц. — Пей чай, друг. Вечером мы с Тиной сидели на набережной и молча курили. Мне не хотелось обсуждать то, что происходило в ее квартире еще час, а она, видимо, не знала, что ей стоит сказать и надо ли вообще. Так мы и сидели на бетонных ступеньках, глядя на лучи заходящего солнца, окрашивающие воду в розовый цвет, и молчали. Скрестив ноги в лодыжках, Тина тяжело вздохнула. — Ты первый, кому я ее показала, — все же оповестила меня она. — А, — сказал я. — Вот так вот… Никогда мне не было рядом с человеком так сильно некомфортно, как мне бывало некомфортно с Тиной Хадсон. Я все время ждал от нее какого-то подвоха или колкого замечания, и, мне кажется, ей тоже было со мной не очень-то и просто. Но почему-то мы продолжали общаться. Один раз мы поцеловались, я тогда поздним вечером провожал ее до дома и уже у подъезда наклонился к ней. Ну, и поцеловал. После этого мы три дня не разговаривали, но потом все вернулось на свои места. И я понял: не надо больше Тину Хадсон без ее разрешения целовать. Часто мне казалось, что я раздражаю ее и что она бы с радостью посмотрела на то, как меня переедет грузовик. Одно мое слово могло привести Тину в бешенство, и я никогда не знал, какое именно в тот или иной раз станет причиной нашей ссоры. Молчать с Тиной вошло в привычку, и я стал еще более нелюдимым и замкнутым, чем был до знакомства с ней. А ее это, казалось, устраивало. — Сэм, — как-то раз, будто невзначай, спросил я приятеля в перерыве между парами. — Тина Хадсон кажется тебе странной? — Ага, — пробурчал Сэм, ради приличия оторвавшись от своего спортивного журнала и взглянув в сторону Тины. — Она до жути странная, это точно. — А я странный? — Не настолько. Вот, мне кажется, чем больше я общался с Тиной, тем более странным я становился. Я даже поймал себя на мысли, что иногда у меня начинали дрожать руки, а такого раньше никогда не было. Тина Хадсон — это какая-то болезнь, честное слово. Однажды я пришел к Тине домой, зная, что должен сказать ей о своих чувствах прямо, потому что терпеть уже больше не было возможности. В глубине души я знал, что она мне ответит, но надежда почему-то все еще теплилась в моем сердце, и я не оставлял мыслей о том, что мы можем хотя бы попробовать. По пути я купил для нее пачку Newport и новый журнал о моде, а еще одну лишь красную розу. И пришел. Несколько раз постучав в дверь, я понял, что Тины дома нет, и замер, не зная, что делать. Я подумал, что, возможно, стоит оставить свои подарки на коврике, но потом мне показалось, что их могут украсть, и я растерялся. Еще раз громко стукнув о деревянную поверхность кулаком, я уже развернулся и собрался уйти, но дверь напротив со скрипом открылась, и меня окликнули. — Эй, чего ты тут разорался? — вообще-то, я не орал. — Ты Зейн? — Да, — я оглядел необъятную женщину в темном платье и кивнул. — Тогда это тебе, — она сделала ко мне шаг, а я тоже сделал шаг к ней и тут же получил в руки сложенный пополам лист белой бумаги.

Мать стала совсем плохая. Уехала, не знаю, на сколько дней. Не звони. Тина.

Я пришел домой и сел напротив телефона, сжимая в руках свою джинсовую куртку и тупо пялясь прямо перед собой. Позвонил. Тина взяла трубку и сказала лишь: я же просила. И сбросила. А я позвонил тогда уже Сэму и пошел с ним вечером в бар. Больше в своей жизни я ни разу не видел Тину Хадсон и даже ее имени ни разу не слышал. Сделав меня странным и оставив огромную дыру в моей груди, она просто исчезла и даже не удосужилась объясниться. Просто уехала, черт знает куда. Я думаю, если бы я хоть раз спросил, откуда она родом и узнал бы ее адрес, я бы наведался к ней спустя пару месяцев и потребовал вернуться. Но наведываться мне было некуда, и я так и жил с этой пустотой в душе еще пару лет. Тоскливо и скучно, но жил. — Привет, не знаешь, где здесь аудитория 345а? — поправив спадающую с плеча лямку рюкзака, я круто обернулся и увидел перед собой симпатичную блондинку в цветастом пиджачке и голубых джинсах. — Я новенькая на курсе истории искусств и не знаю, куда мне идти на занятие. — Корпус «а» — этот. Тебе просто надо подняться на третий этаж, — в тот момент мое сердце болело так сильно, что я, казалось, мог бы заплакать. Но я лишь выдавил из себя приветливую улыбку и добавил: — Я Зейн, приятно познакомиться.