красной нитью

Чимин решает, что улететь не выход, но оставаться там, где сейчас — самоубийство. Родители собирают его вещи, заталкивают в такси и разве что не бросают в спину короткое: не возвращайся. Он больше не любимый сын с высшим баллом в дневнике и милой наивной улыбкой. Он неправильный, поломанный и предназначенный для другого, такого же уродливого, как и он сам. Чимин слушает водителя, который не умолкает о политике и плохих дорогах, проезжает родные улицы, самую малость задыхается. А впереди пробка. На часа два, а то и больше. Таксист бурчит себе под нос, прибавляет громкость в радиоприёмнике и откидывается на спинку кресла. Чимин уже знает, что сегодня не улетит. И завтра тоже. Потому что завтра рейс отменят из-за погодных условий, а ещё через неделю Чимин потеряет билет. И спустя шесть похожих попыток выбраться из города, который насилует душу, Чимин перестанет пытаться. Ему не позволят улететь. Не из-за того, что он недостаточно хорош для английской школы, а из-за того, что здесь его дом. Но не тот, в котором тёмные углы, одно разбитое зеркало и вёдра пролитых слёз. А тот, который не умеет вовремя закрывать рот, красит волосы в ядовитые цвета и умеет любить сильнее, чем можно представить. Однажды ночью Чимин уходит от родителей, чтобы больше не терпеть злые слова и взгляды. Его тут больше не хотят видеть. Его здесь больше не любят. И он приходит к единственному человеку, который, Чимин уверен, не захлопнет дверь, а примет на горло пару стопок и спросит: как оно? У Юнги дома всегда мало света и много места, чтобы положить себя куда-нибудь, укутать в одеяло и слушать. Преимущественно тишину, но и Юнги тоже. Этому взрослому хёну всегда есть что сказать. Он рассказывает о том, что его меченного пару недель назад закрыли в лечебнице. Ему 24 года, зовут Чон Хосок и он наркоман.  — Бля, — вырывается у Чимина не специально. Он не знает, что сказать. Какие слова должны помочь, а какие ни в коем случае нельзя произносить вслух? Чимин понятия не имеет, потому молчит, царапая горлышко бутылки с кислым дешёвым пивом. А Юнги вдруг смеётся, некрасиво откашливаясь. В полутьме крохотной гостиной кажется, что его немножко рвёт. Возможно так оно и есть. — Я облажался, — признается Чимин, не поднимая глаз, — сильно.  — Что, неужели принес домой плохую оценку? — слышится впереди сквозь сжатые зубы, голосом заёбанного жизнью циника. Чимин машет головой, сдерживая слёзы. Не дай Бог ему разрыдаться перед Юнги. Выставят за дверь и навешают пару подзатыльников, чтобы сопли свои распускал за пределами священных стен дома настоящего мужика. Чимин кусает губы почти до крови, проглатывая истерику. Поднимает рукав кофты, демонстрируя в желтой полоске света от ночника метку. Юнги наклоняется вперед, присматриваясь. Сильно хватает за запястье своими худыми, острыми пальцами, почти шипит: — Ну пиздец. Да уж — соглашается в себя младший, выбираясь из лап хёна. На коже остаются тёмные следы чужих пальцев, вокруг искалеченного полумесяца. И жжётся, будто раскалённой кочергой приложили. Чимин знает, что Юнги спросит дальше.  — Тэхён знает?  — Да.  — Тогда какого хрена ты здесь, а не с ним? Потому что я его обидел, хён — думает Чимин, подбирая под себя ноги, пряча голые ступни в одеяле. Вслух произносится другое: — Потому что он мой лучший друг. Отшатывается назад от того, с какой силой Юнги заряжает кулаком по ручке кресла. Испытывает почти настоящий страх, ощущая направленную на него злость кожей. Но Юнги не просто зол. Он в бешенстве. — Какой же ты…- на длинном языке, наверное десятки громких жирных матов, характеризующих сейчас Чимина. Но Юнги так долго наблюдает за ним, заботится и вообще-то, по правде, любит, так что выдыхает всю плохую энергию через нос, заканчивая, — ребёнок. Чимин вжимается в спинку дивана, принимая определение, как самое страшное оскорбление. Опускает брови, облизывает полные губы. Молчит. — Ты хоть представляешь себе, каково это, когда у тебя отнимают самое дорогое, увозят и запирают под хреновой тучей замков?! Как это, ощущать, что каждая клетка рвётся к нему, и от любого бездействия выгорает в тебе от тоски? Ты блядь вообще человек?!  — Хён… — Он твой лучший друг. Не жирный старикан из другой эпохи, не похороненный бедняга с твоей меткой на мёртвом теле и не странный, тощий комик с больной зависимостью к белым таблеткам! Он тот, кого ты знаешь всю свою жизнь. Знаешь его семью, друзей, группу крови и цвет мочи, блядь. Ты хотя бы на одну секунду задумывался, насколько тебе повезло?! Ты ёбанный счастливчик в этом вонючем дерьме половинок! И ты собираешься так легко просрать всё это? Потому что он твой лучший друг? Сука, смотреть на тебя не могу. Юнги дрожит и шатается, ища равновесие на ногах и убирается в спальню. Чимин зарывается в одеяло носом, кусая его до тупой зубной боли и орёт через матрас куда-нибудь, где не услышат. Родители учили его быть гордым. Никто не научил его как правильно любить.

***

Намджун всегда был более понимающим того же Юнги. Он никогда не повышал голос и чаще слушал, чем говорил. И наверное он очень сильно разочаровался в Чимине, если пустил в свою студию, поджав тонкие губы, сплюнув безразличное:  — Чего тебе?  — Хочу всё исправить, — говорит младший, запрокинув голову высоко. С Юнги в этом плане проще. У них глаза хотя бы на одном уровне.  — А от меня что нужно? Чимин хватается за тонкую аквамариновую рубашку пухлыми пальцами. Действительно ребёнок. Такой глупый, эгоистичный и избалованный. Чимину от самого себя невозможно противно. Просит:  — Помоги. А Намджун слишком добрый и слишком глубоко привязан к этим несмышлёным дуракам. И вообще хочется, чтобы у них всё было. Ведь Тэхён так долго ему рассказывал о том, как будет держать свою половину за руку, сцеловывать пальцы и признаваться в любви до последнего вздоха. Они пусть и не верят, но заслужили. Так что Намджун опускает руки на узкие плечи и обещает:  — Всё будет хорошо, ладно? Я помогу.

***

Тэхёну с Чонгуком хорошо, но не достаточно для того, чтобы избавиться от ночных кошмаров и не ощущать ежесекундную ломку по настоящим чувствам. Приятно, когда к тебе испытывают что-то светлое и трогательное, целуют между лопатками и клянутся, что навсегда. Приятно больно на самом деле. И больше второго.  — О чем ты думаешь? — шепчет Чонгук сухими губами в светлые волоски на шее. Неделю назад Тэхён выкрасил их в цыплячий жёлтый. Теперь думает, что наверное зря. Ему не идёт этот цвет, и чонгукова комната тоже. Они лежат в постели без одежды, дыхание младшего сбито и тяжелит позвонки. Тэхён ёрзает, ограниченный в пространстве из-за сильных чонгуковых рук поперёк его живота. Отвечает:  — О том, что нужно куда-нибудь выбраться, — бессовестно врёт. Тэхён не желает выходить на улицу. Тэхён хочет набрать в телефоне давным-давно вызубренный номер и попросить принять его гигантскую нездоровую любовь. Он знал, что будет хреново и был готов к тому, чтобы испытывать себя на прочность всю оставшуюся жизнь, но теперь слишком очевидно, что он недостаточно силён. В отличие от Чимина, который съебал в чёртову Англию, оставив в Корее единственный шанс для них обоих быть счастливыми.  — Пошли куда-нибудь поужинаем, — предлагает Чонгук, обнимая сильнее, наваливаясь всем весом на тонкого хрупкого Тэхёна, которого немножко подташнивает. — Какую кухню ты любишь? Никакую — это честный ответ. Тэхён терпеть не может тратить деньги на скудную тарелку мяса с безвкусными овощами в месте с белыми скатертями и дебильной музыкой. Гораздо лучше заказать на дом что-нибудь вредное и весь вечер проваляться перед телевизором, шутливо борясь за последнее куриное крылышко. А ещё слизывать с чужих недлинных пальцев острый соус, рисовать им на розовых щеках нежно-любимое «пабо». Смеяться до рези в животе и чистых, легких слёз по подбородку. Тэхён тычется носом в подушку, бесшумно рыдая. Чонгуку кажется, что он дрожит от холода, от того обнимает крепче, чем нужно и можно. У Тэхёна внутри ломаются рёбра и разрывается сердце. С этим не справится. Тэхён почти готов сдаться.