Кровь на моих руках

      Черные ленты пестрели над опустевшим замком разведки. Те, немногие из солдат, что остались в нём, облачились в черные цвета в знак своей скорби. Их товарищи не вернуться больше никогда. Их родственники останутся лежать за стеной Роза, изувеченные, застывшие в своем ужасе. Навек. Горе поселилось под сводами замка, где совсем еще недавно звучали смех и шутки. Где совсем недавно по коридорам сновали новоиспеченные разведчики. Где Дит Несс обучал этих зеленых юнцов, где Эрвин Смит заполнял свои дурацкие отчеты. Где Ханджи Зое ставила свои жуткие эксперименты, где капрал Леви доставал всех со своей уборкой. Теперь их нет, и уже не будет. Как и призрачной надежды на свободу, летящую на крыльях разведки за стены.       В лазарете царило молчание. Сквозь распахнутые окна сочился солнечный свет. Шалунишка-ветерок играл с полупрозрачными занавесками. Аккуратно заправленные кровати стояли в ряд. На белоснежных простынях пестрели алыми пятнами гвоздики. Подушки были исполосованы черными лентами. Те немногие, что оставались в замке, могли оставить на черной ткани послание погибшим сотоварищам, и оставить здесь. Ведь имена на этих лентах никогда не отпечатаются на каменной плите.        Я сидела на одной из таких кроватей, поглаживая пальчиками тоненькие стебельки цветов. Ромашки для Миры, гвоздики для Али, для Филиппа - букет весенних листьев, какие он и сам когда-то мне приносил. Для милой Ханджи маргаритки, такие же яркие, как и она сама. Для Эрвина - незабудки, синие как его глаза. Для Леви - подснежники. Самые последние в этом сезоне. Крохотные, хрупкие на вид, как и он сам, но способные пробиться из под снега. Символ весны, которая никогда не придет в наши сердца.        Из окна доносилась речь Джорена. Еще слабый после яда, он всё же облачился в черное, и спустился во двор, произнести последнюю речь памяти погибших.        Неделя подошла к концу. В замке осталось не больше десяти человек. Мы каждое утро собирались за одним столом, чтобы позавтракать в тишине, каждый вечер забирали свой ужин в комнату, чтобы в одиночестве переваривать свое горе. Мы делали уборку, глотая пыль и слезы, мы собирали лабораторию Ханджи, подолгу рассматривая каждый флакон. Складывали постельное белье, хранящее в себе запахи владельца, подписывали письма с соболезнованиями.        Скоро каждый из нас уедет домой, чтобы больше никогда сюда не вернуться. Вот только мне совершенно некуда идти. Арья Риверс - сирота из Шиганшины, у нее нет ни дома, ни родителей. Она никому не знакома, никому не нужна. Последней надеждой для неё оставались семьи погибших друзей. Возможно Вилла или Клэр не откажутся меня принять. Хотя бы до того момента, как я найду себе работу и квартиру. А что потом? Что мне делать потом? Работать, жить, спать, есть, опять работать. Стать такой же серой овцой, как тысячи других. Молчать и не высовываться. Как же мало я значу в этом мире. Как же бесполезны мои знания без надежного защитника.

***

       Чемодан с вещами стоял на крыльце, ожидая погрузки. Возница нагружал телеги оставшимся добром, с тоской посматривая на забитые окна бывшего дома. Я последний раз провела ладонью по дереву, под которым совсем недавно сидела со своими друзьями, в последний раз прошлась по лестнице, где разговаривала с капралом. - Ну вот и всё.        Сзади послышался цокот копыт, и я стремительно сбежала вниз, опасаясь, как бы телега не уехала без меня. Но это была не телега. Нет. В ворота замка въехал всадник в зеленом плаще. Разведчик. Окровавленный, смертельно уставший, но живой! Люди столпились вокруг него, наперебой спрашивая, откуда он, и как вернулся, что произошло с остальными. Кто-то подхватил товарища на руки, и растолкав толпу, отправился к замку: - Вот так. Давайте - ка сначала его подлечим. А потом уже будем спрашивать.        Солдат приходил в себя тяжело. И не удивительно. Черепно - мозговая травма, перелом ребер, левой руки и ключицы, многочисленные гематомы и кровоподтеки, порезы и ссадины. А также общее истощение и шок.       Мы с Джореном мало-по-малу узнавали подробности злополучного похода за стену. Из сказанного стало ясно, что правительство не собиралось восстанавливать Марию, основной его задачей было уничтожить лишние рты, а под шумок и разведку. Ушедшие за пределы Розы поняли это слишком поздно. - Эрвин послал вперед опытных разведчиков, - рассказывал солдат, - а сам медленно продвигался вперед, стараясь провести колонну в двести пятьдесят тысяч человек без потерь. Когда на пути стали попадаться первые титаны, привлеченные скоплением людей, командор решил разделить всех участников на пять групп поменьше, и передвигаться на расстоянии друг от друга, чтобы не так сильно привлекать "оставшихся титанов". Когда же через почти две недели вернулись разведчики (и то - не все), стало понятно, что дыра в Марии не закрыта, и нет намека на скорое её восстановление, а люди окружены титанами, безоружные, беззащитные в стане врага. Началась всеобщая паника. Разведчики гибли под ногами людей, бегущих в страхе прочь.        Солдат тяжело вздохнул, и отвернулся, продолжая: - Я тоже сбежал. Испугался сильно. Помню, скачу вперед, и вижу, как титаны группку людей убивают. Я остановился, клинки обнажил, а потом... Удрал оттуда. Бросил умирать тех, кого клялся защищать. Мужчина крепче сжал белые простыни. По его лицу текли слезы. - Никто не может винить Вас за желание жить, - я вспомнила свою борьбу с титаном, и поежилась. Наверное, окажись в такой ситуации, я бы тоже сбежала. - Вы лучше скажите, командор жив? Капрал, майор Зое, они живы? - Не знаю...        Этот разговор дал всем надежду. Совсем крохотную, призрачную, но надежду, за которую мы отчаянно цеплялись. В замок стали возвращаться люди, совсем недавно уехавшие. Они готовы были ждать возвращения своего командора, пусть даже это займет целую вечность. Вместе с продовольствием из деревни Ре Шин все чаще стали привозить новости о возвращающихся людях. За почти четыре недели за Розу вернулось больше двадцати человек, из них восемь солдат. И все, как один, понятие не имели, что случилось с центральным отрядом под командованием Эрвина Смита. Ситуация накалялась с каждой минутой, волнение росло. Пока в одну прекрасную ночь замок не наполнился гулом и радостными криками. В ворота въезжала колонна разведчиков.        Я летела с лестницы, не чувствуя под собой земли. За спинной выросли крылья, а сердце бешено стучало где-то в висках. Двор полнился криками, слезами радости, стонами раненных и убитых горем. Все смешалось в общем шуме, в празднике горя и печали, надежды и отчаяния. Я искала глазами знакомые лица, шла от одного человека к другому, пытаясь угадать за грязными, перепачканными кровью физиономиями своих друзей. Первыми на глаза попались Ханджи с Петрой. Рал сидела на коленях и рыдала, громко, обрывисто, точно маленький ребенок, размазывая грязными руками слезы по лицу. На корточках рядом сидела Ханджи, и гладила подругу по голове. Передо мной пробежали Эрд и Гюнтер, держа в руках носилки, на которых лежал бледный, залитый кровью Боссард. Петра проводила товарищей взглядом и еще громче разрыдалась.        Я переборола в себе желание броситься к подругам, обнять их, расцеловать, а вместо этого помчалась в лазарет. На первом этаже вовсю суетились помощники Джорена, поднимая ведра с горячей водой и банки с растворами на верх, отмывая раненых солдат, лежащих на койках и ждущих своей очереди. На одной из таких кроватей сидел Леви. Я остановилась на мгновение, всматриваясь в изможденное лицо капрала, в его серые, окаменевшие глаза. Из операционной донесся душераздирающий вопль. Я метнулась туда, влетела в помещение, чуть не столкнувшись с каким-то человеком, несущим таз с водой. На полу валялись окровавленные бинты и повязки, остатки конечностей, изорванная в клочья одежда. Джорен, не отрывая взгляда от пациента, велел мне помогать ему. Я натянула белый халат, перчатки и маску, взяла инструмент, на который мне указал врач, и погрузилась в еще живую плоть. За спиной Джорена снова раздался вопль. - Не отвлекайся! Врач одернул меня, и вновь погрузил в работу. Воздух пропитался запахом крови и плоти, смешиваясь с жуткой трупной вонью, грязью и потом, целебными отварами и спиртом. Он резал глаза, мешал дышать и нормально думать. Но хуже всего были эти крики. Гортанные, прерывистые, они колебались от утробного воя до едва уловимого визга, с ноткой хрипотцы. Краем глаза я улавливала движение на соседнем столе, чувствовала вибрацию воздуха вокруг себя, молясь, о том, чтобы этот ад скорее закончился. В один прекрасный момент шум за соседним столом усилился, началась какая-то возня, затем все стихло. Я подняла глаза, и заглянула за спину Джорена. Искаженное лицо солдата накрыли белой тканью, его мягкое, еще теплое тело спустили на пол, к двум другим. - Ая! Прекрати отвлекаться. О мертвых потом будешь думать. Этот еще жив. - Джорен указал на нашего подопечного, молодого паренька, с развороченной грудной клеткой. Он слабо дышал, силы покидали изувеченное тело, но юноша отчаянно цеплялся за жизнь, сейчас целиком и полностью находящуюся в наших руках. - Да, конечно. Простите меня.

***

       Ужас закончился лишь на следующую ночь. Стоило мне выйти из операционной, как желудок взбунтовался, грозясь явить на свет божий все свое содержимое - а точнее - ничего. Ела я в последний раз позавчера. Усталость давала о себе знать, руки и ноги тряслись, в голове стоял звон, противный, нарастающий при каждом шаге, каждом движении. - Сходи в душ, милая, ты хорошо поработала. - на плечи легли дрожащие руки Джорена. Мне было страшно представить, как смертельно, в сравнении со мной, устал этот мужчина. Я вымученно улыбнулась и побрела вниз, в купальни, но потом резко передумала, и вместо ванной отправилась к себе в комнату. Я жутко боялась, что сейчас могу просто уснуть в горячей воде, поэтому решила для начала поспать. Замок утопал в тишине, каждый шаг гулким эхом отскакивал от стен и разносился по пустым коридорам. "Еще чуть-чуть" - умоляла я себя, - "Еще один этаж. Всего несколько ступенек, крохотных ступенечек, и ты... так, нет, не тут, не в коридоре" Глаза слипались, воспаленный мозг отказывался думать. На фоне окна отчетливо вырисовалась странная, бесформенная тень. Услышав шаги, она тот час соскочила с подоконника, и бросилась в мою сторону. "Кто ты?" - хотела спросить я, но язык не желал слушаться. До меня не сразу дошло, что тень, налетевшая с размаху и сжавшая меня в объятиях, была Мирой. Малышка сцепила руки на моей спине и громко, протяжно заскулила, пряча опухшее от слёз лицо в мою рубашку, пропахшую насквозь мерзким ароматом смерти. - Я... А..я, Аечка- а-а... - девчушку трясло от рыданий, - я так... ик... так испуга... ла... лась, я так... - слова давались Мире с трудом. - Ну, тише, тише, - мне и самой-то трудно было говорить, поэтому я просто гладила малышку по голове. Странное такое чувство, смешанное. С одной стороны, я - смертельно уставшая от вечных переживаний, бессонных ночей и недавних событий, и с другой стороны она - несчастный, напуганный ребенок, побывавший по ту сторону мира, переживший ад, живущий в аду, добровольно обрекший себя на дружбу со смертью. Эта мысль пробудила во мне силу, мысль о том, что жалеть надо не меня, а мне. Что сейчас я должна стать опорой для своих друзей, крепко стоять на ногах, чтобы поддержать их израненные, искалеченные души. А слезы... Пусть на них у меня не останется времени. - Ай..я, я такая... такая ду-у-у-у-ра, такая... Ты не представляешь, что там... что мы... И Аль..ка, Алька, она... бед-ная, я... На секунду мир стал четче, а усталость прошла. Сердце сделало кульбит, и еще раз, и снова... - Что с ней? - Я встряхнула Миру, - Мира, что с Алей? И остальными? - А ты не, разве ты не виделась с ней? В лаз -зарете? Она там. Бедная. Гарт, он... - малышка зашлась в новом приступе плача. Я прекрасно понимала, что произошло с Гартом. Его больше нет. - Он её закрыл, собой... Они его раз... Ая-а-а, он так... кричал, - последние слова она произнесла почти шепотом, глотая слезы. - Бедная моя, маленькая, тише, тише, он сейчас там, где хорошо. Понимаешь? Никто ему не сделает больно... никогда. - А Фил... - А что с Филом? Ответом мне стали слезы. "Я вернусь к тебе. Неважно, "да" или "нет". Ты только жди..."        Я не вернулась тогда в спальню. Той ночью я завернула в душевую, и долго - долго стояла под ледяной водой. Мне хотелось расцарапать себе грудную клетку, содрать кожу, вскрыть ребра и залить все внутри ледяной водой. В ушах шумело, а тело стало мягким и слабым. Ноги подкосились, и тело встретилось с каменными плитами, принимая жесткие удары за нежные ласки. Когда над штабом взошло солнце, вода подо мной окрасилась в алый цвет. Костяшки пальцев опухли, а губы пекли и кровоточили. Но, как ни странно, боль физическая вытеснила боль душевную, и глаза мои оставались сухими всю ночь.        Выйдя из душевой, я поднялась на четвертый этаж, и уже было вошла в свою комнату, когда услышала жуткий грохот. Потом еще один, и еще. Из-за двери командора доносились странные, непонятные звуки. Я прислушалась к ним, гадая, что могло произойти, потом постучала. Ответа не последовало. Приоткрыв дверь, встала, точно вкопанная. Дверь со скрипом открылась, явив перед собой разгромленную комнату командора. Перевернутые шкафы, разгромленная тумбочка, бумаги, валяющиеся на полу, точно груда осенних листьев. На стене пятно, иссиня- черное, остатки чернильницы внизу, поблескивают хрусталиками стекла. И среди этого кошмара, точно разъяренный лев в клетке, метался командор. На моих глазах он перевернул стул, скинул бумаги с подоконника, порвал несколько документов. - СТОЙ! - я метнулась к мужчине, совершенно забыв о том, что он раза в два меня больше, и запросто может покалечить в столь неадекватном состоянии. Сейчас я думала лишь о том, как бы он себя не покалечил. Уцепившись ему в руку, я со всей силы дернула на себя, вынуждая Эрвина повернуться ко мне лицом. Его яростные глаза потемнели, и сейчас походили на море перед грозой. Губы искривились в гримасе отчаяния и боли. Смит хватанул меня за ворот и приподнял над землей. Я ухватилась за его запястье обеими руками, тщетно пытаясь освободиться, царапая сильную мужскую ладонь слабыми пальцами. - Пусти, - я почти хрипела, - Ты задушишь меня, Эрвин. Оцепенение спало с командора, пальцы разжались, и я шлепнулась на пол, жадно вдыхая воздух. Эрвин удивленно уставился на меня, потом на свою исцарапанную руку, и закрыл лицо руками, медленно оседая на пол рядом со мной. Плечи его тряслись, дыхание сделалось прерывистым, будто он плакал. Беззвучно, без слез, он упивался горем.        Я испуганно смотрела на мужчину. Мне хотелось обнять его, успокоить, но я все еще его боялась. Горло по прежнему саднило. Немного посидев вот так, я все же собралась с духом и подползла поближе. Эрвин не смотрел на меня, пряча лицо в ладонях. Светлые волосы покачивались в такт беззвучным всхлипываниям. Медленно, я положила руку ему на голову, прошлась пальцами по пшеничным волосам, мягким, шелковистым. Мужчина вздрогнул от моего прикосновения, и оторвал взгляд от пола, уставившись на меня ярко голубыми глазами. " Это он" - пронеслось в голове. Страх ушел, и я опустила руки на плечи Эрвина, а потом медленно приобняла. Смит положил одну руку мне на талию, второй приобнял за спину, голову опустив на правое плечо. - Я убил их, - прошептал он еле слышно. - Это сделал я. Сказать было нечего. Эрвин глух сейчас к словам утешения. Поэтому я лишь крепче обняла его, чувствуя, как содрогаются широкие плечи в немом плаче, и сама почувствовала дрожь в подбородке. В глазах защипало. На белой рубашке командора расцветали мокрые пятнышки слез.

"Я вернусь к тебе. Неважно, "да" или "нет". Ты только жди..."